Он бросился к дальнему орудию, только что грохнувшему выстрелом, но над головой что-то оглушительно хлопнуло, и Родион упал, не добегая до него всего несколько шагов. Гимнастерка на боку была разорвана осколком и окрасилась бордовым…

— Не стрелять! — Хрипел Родион, доползая до окопа. — Беречь снаряды для танков!

— Что тут беречь? — Стаскивая раненого комбата с бруствера, указывал в сторону дороги командир расчета.

Филиппов, преодолевая боль, выпрямился. На окраине рощи «разулся» еще один «Panzerbefehlswagen», свеженький.

— Откуда он тут взялся? — Опешил комбат. — Я его не видел…

— Никто не видел, — пояснил старшина, — а как начал смещаться огонь артобстрела, он и выполз откуда-то из-за деревьев. Я приказал кончить гада…

— Гада! — Повторил за ним Филиппов, чувствуя, как сбивает ему дыхание рана. — Верно, Вакуленко, Сережа, верно! Сшибайте им лапти, бейте под катки, раз уже и сюда пролезли суки…

Сорокапятка Вакуленко уже выцеливала следующий, ползущий по окраине рощи танк. Рисковать было нельзя, снаряды были на исходе, а эта Pz-шка шла к ним во фронт. Что ей в лоб эти 45 миллиметров? Только ежили удачно попадешь.

Вдруг из засыпанного окопа, который уже заутюжил броней этот «Panzerbefehlswagen», прямо из земли поднялся на руках окровавленный боец с гранатой. Ноги его не двигались, то ли были сломаны, то ли придавлены, но он нашел в себе силы выдернуть кольцо, опереться одной рукой, а другой бросить боевую железку на «спину» отползающей немецкой бронемашине. Хлопнул взрыв, заставивший геройского бойца рухнуть лицом вниз. Оглушенный танк повело влево, он ввалился правой гусеницей в окоп, остановился и задымил, поливая из пулемета по позициям обороняющихся насколько мог достать. У обстрелянного им орудия Вакуленко наступило смятение. Бойцы, кто успел, бросились врассыпную или скатились и траншеи.

Выручила вторая, дальняя пушка. Тремя снарядами она заставила и этот Pz. III умолкнуть, а вскоре и вспыхнуть открытым огнем.

Стрельба становилась тише. Тут же от дальнего орудия прибежал младший сержант Малашин:

— Товарищ майор, — принялся он докладывать, но сидящий, откинувшись спиной на земляную стенку траншеи Филиппов не дал ему договорить:

— Молодчина! — Прохрипел комбат. — Вовремя ты его. Мы оценили, …и без доклада.

— Я не за тем, — опустил взгляд Малашин, — стрелять больше нечем, в ящиках пусто…

— И у меня только два снаряда, — добавил откуда-то слева Вакуленко. — Немцы отползли и притихли, товарищ майор, — продолжил он. — Может, пока есть время, отойдем к нашим танкам?

— Какой, к черту «отойдем»? — Стал с трудом подниматься комбат. — Смотри! Видишь дым до самого Киева? Что там у Лопатина осталось? Ты знаешь?

Вакуленко опустил взгляд.

— Вот и я не знаю, — добавил Филиппов. — Там тоже было не густо с боеприпасами. Малашин, …оставляйте орудие, а сами в распоряжение Вакуленко.

— Есть…

— Стой, — придержал раненый комбат слабой рукой молодого командира, — пошли пару своих разведчиков из расчета…

— У меня только один остался, товарищ майор.

— Ну так добавь кого-нибудь, порезвее и поглазастее. Отправь их к резерву. Нужно оценить обстановку, пока немцы взяли передышку. Пусть найдут Лопатина, посмотрят, посчитают, что осталось из техники, что из лошадей. Слышишь, бабы орут? Не отвлекаться ни на проклятия, ни на разговоры, все узнать и бегом обратно!

— Есть, — повторил Малашин и побежал по окопу.

— Плохо дело, командир, — глядя ему вслед, заметил Вакуленко. — Ну придет его расчет ко мне, а снаряды? Их от этого больше не станет. Ну винтовки, ну гранаты есть, но надолго этого не хватит.

— А пулеметы немецкие? — Понимая горькую правоту старшины, заметил Филиппов.

— Да что там эти пулеметы? — Отмахнулся командир расчета. — Из них ленты вылетают на «раз-два», так что и с боеприпасами к «немцам» тоже уже не густо. Надо что-то решать. Сколько могли мы продержались…

— Тебе сколько лет, Сергей? — Вдруг спросил комбат.

— Тридцать восемь…

— Ну вот, — морщась от боли, утерся от пота рукавом Филиппов, — не мальчик, мы почти сверстники. Это им, таким, как Малашин я могу что-то объяснять, но не тебе. Думаю, ты понимаешь, что нас оставили здесь не для того, чтобы бы мы подняли бучу и тут же отошли. Я вбил это в голову себе и тебе советую принять, как должное: если каждый из нас не станет до последнего вдоха вгрызаться в глотку немцам, как тот парень с гранатой, мы не только Киев врагу сдадим, понимаешь? Что это за мысли про «отходить»?