Вугар не верил своим ушам. Откуда эта наглая несусветная ложь? На какое-то мгновенье он потерял дар речи, пытаясь собраться с мыслями, и вдруг неожиданно для самого себя вскочил и крикнул, сам не узнав своего голоса:

— Ересь! Ложь! Выдумка! Ничего подобного!

Но Башир не обратил внимания на его беспомощный крик. Пренебрежительно отвернувшись, он безразлично улыбнулся. Даже невозмутимый Гюнашли вышел из себя.

— Если нет совести, надо иметь хотя бы представление о ней! — тихо, но твердо сказал он. — Вражда, неприязнь все имеет свои пределы. Клевета недостойна мужчины. Пользоваться в борьбе подобным оружием низко.

Грустный и тихий голос противника лишь раззадорил и подбодрил Башира Бадирбейли.

— Клеветник не я, а ты, Сохраб! — наглея и переходя на «ты», заговорил он. Мне эти сведения сообщили вчера. И не кто иной, как твоя собственная супруга. Она позвонила мне…

В голове Сохраба что-то гулко и громко застучало. Может, он ослышался?

— Кто?

— Твоя жена, Мархамат-ханум!

— Этого не может быть, — твердо и тихо сказал Сохраб.

— Да, Сохраб, именно Мархамат-ханум! Погруженный в свои научные дела, ты представления не имеешь о том, что творится в семье. Слава, положение вскружили тебе голову, и ты забыл обязанности по отношению к близким. Вчера твоя жена больше часа держала меня у телефона, жалуясь, рассказывала о том, какой ты плохой муж и отец!

Сохрабу не хватало воздуха, он глубоко вздохнул и, не сдержавшись, крикнул:

— Прекрати! Никто не давал тебе права вмешиваться в мои личные дела!

Башир громко и раскатисто расхохотался. Наконец-то он одолел Сохраба! Сколько лет добивался этого! Победа, великая победа!

— Ты неправ! — торжествующе заявил он. — Меня просили. Твоя жена просила. Не веришь — спроси у Зия Лалаева. Вон он сидит. Твой родственник, близкий человек. Пусть скажет!

Дрожащими пальцами Сохраб распустил галстук и расстегнул ворот рубашки. Растерянно оглядываясь, он искал глазами Зия.

Лицо Зия было испуганным и нерешительным. Сгорбившись, он поднялся с места.

— Башир Османович правду говорит, — заикаясь, промямлил он, глядя в пол, видно, боялся встретиться взглядом с Сохрабом Гюнашли. Мархамат-ханум уполномочила меня огласить письмо на заседании ученого совета. Разрешите выполнить ее просьбу!

Зия полез в карман и вытащил аккуратно сложенный вчетверо лист бумаги.

— Вот! — Он поднял бумагу над головой, показывая собранию. — Итак, разрешите огласить?

Председатель и члены совета ошеломленно молчали. Воспользовавшись их растерянностью, Зия начал читать:

— «Многоуважаемый директор, уважаемые председатель и члены ученого совета! Мой поступок может показаться странным и вызвать недоумение у некоторых из вас. Что делать, нет у меня другого выхода! Я вынуждена поведать вам о горе, которое постигло нашу семью, а единственное дитя мое, дочь Алагёз, довело до тяжелой болезни. Простите, что отнимаю у вас драгоценное время, но долг перед дочерью толкает меня на этот шаг…»

Гюнашли чувствовал, что нервы его натянуты, как тетива, дышать становилось все труднее, гуд в голове усиливался, сердце колотилось, не умещаясь в грудной клетке, перед глазами плыли красные круги.

Зия Лалаев продолжал читать:

— «Известный вам Вугар Шамсизаде (мне известно, что сегодня ученый совет рассматривает вопрос о его диссертации) — человек морально неустойчивый и безнравственный.

Вот уже скоро полтора года он каждый день бывает у нас, говорит, что ему нужны советы и консультация Сохраба Гюнашли. А на днях выяснилось, что его приводили в наш дом коварство и расчетливость. Приходил он вовсе не ради профессора, а чтобы встречаться с нашей дочерью. Вы можете спросить: что же тут плохого? Молодой человек имеет право влюбиться… Справедливо! Но подлость в том, что у него есть невеста, а он, несмотря на это, морочил голову нашей ненаглядной. Конечно же ему не удалось ничего добиться. Разгадав подлую игру, я указала ему на дверь и строго-настрого запретила переступать порог нашего дома. Люди, которые знали Шамсизаде в студенческие годы, говорят, что и тогда он славился безнравственностью. Нескольких девушек обесчестил.

Не верьте ему! Гоните его из своей среды! Не допускайте, чтобы люди с грязной совестью проникали в наши святые семьи. Раздавите ядовитую змею! Как гражданка и как мать, честь которой оскорбили, прошу вас об этом!..»

В зале воцарилось долгое тяжелое молчание. Молчали даже сторонники Гюнашли, — такого никто не ожидал! Одни были удивлены, растеряны, другие торжествовали. Все взоры обратились к Сохрабу. Люди с нетерпением ждали, что он скажет, как опровергнет тот позор, в который ввергла его собственная жена. И еще два глаза, исполненные горя и недоумения, глядели на него из последних рядов. Глаза, ожидающие помощи и защиты. Широко раскрытые, неподвижные глаза Вугара.

— Я тоже знал его студентом! — раздался в настороженной тишине визгливый голос Зия. — Да, в письме все точно сказано! Шамсизаде аферист, распутник! Скольким девушкам жизнь поломал, а остался безнаказанным. Пришло время проучить его по заслугам!

Сохраб издавна питал неприязнь к этому скользкому, льстивому человеку. Он пренебрежительным взглядом оглядел Зия, и невольная жалость к самому себе охватила его. «Устами мерзавца хотят заставить меня замолчать!» — с горечью подумал он.

Зия перехватил укоризненный, полный отвращения взгляд Сохраба, понял, что происходит в его душе, но зачем обращать внимание на подобные «мелочи»?