— За качество тоже можешь не тревожиться! Ручаюсь. В своем магазине товар брал. Никаких примесей. Как же иначе? Еду-то не куда-нибудь, а в Сочи, на целый месяц. Вот и взял с собой, чтобы недостатка не испытывать. Не признаю коньяк, купленный в чужом магазине. А почему — знаешь? Нет, где тебе такое понять…

Вугар с трудом сдерживал раздражение. Разболелась голова, а он не знал, как дать понять болтуну, чтобы тот освободил место и оставил его в покое. Толстяк разошелся и, передохнув, продолжал с новой энергией.

— У мужчин, и особенно у нас, кавказцев, — понизив голос, говорил он, — есть слабая струнка. Сам понимаешь, о чем я говорю. Как прожить без кокетливой толстушки, да еще на курорте? Жена, дети — все далеко… Для таких дел — коньяк первый помощник. С ним все просто! А ты, парень, куда держишь путь, пусть сопутствует тебе удача? Далеко ли собрался?

— Да нет, недалеко, в свою деревню…

— Э-э-э, опять огорчение! Я на тебя рассчитывал, а ты, выходит, тоже никуда не годен!

Терпению Вугара пришел конец. Он решительно поднялся:

— Простите меня. Я очень устал и хочу спать!

Лицо толстяка перекосилось, в глазах запрыгали огоньки.

— Спи, спи! — с издевкой выговорил он. — Посмотрим, какие воспоминания об этом мире унесешь ты с собой в могилу!

Вугар с удивлением взглянул на спутника.

Странная психология! Вместо того, чтобы извиниться за то, что занял чужое место и столько времени докучал усталому человеку омерзительной болтовней, он же еще говорит грубости? Вугар чувствовал, как в груди его закипает гнев, но из уважения к возрасту собеседника постарался сдержать себя. Толстяк ничего не заметил. Отвернувшись, он поднес стакан к губам и, закрыв глаза, одним духом осушил его. Дыхание у него перехватило, лицо потемнело, он прикусил тыльную сторону ладони, а когда перестало жечь ему рот, резко обернулся к Вугару и грубо спросил:

— Чего пялишься? Кого ждешь? Бросай наверх свое барахло и полезай вслед…

От его наглости Вугар потерял дар речи. Наружность толстяка, его бесстыдство и нахальство напоминали Зия Лалаева. «Значит, этаких развязных нахалов везде можно встретить», — с горечью подумал он. Спокойно сняв ботинки, он поднялся и, подтянувшись на руках, легко вспрыгнул на верхнюю полку. Лег ничком и долго не мог успокоиться. Усталое тело ныло, навязчивые мысли, словно комариный рой, кружились в голове, не давая ни минуты покоя. Лежать на голой, незастеленной полке было неудобно. От жестких досок болели бока и сон бежал прочь. Вугар долго ворочался и наконец, потеряв всякую надежду уснуть, резким движением повернулся на спину и уставился в потолок.

Когда рано утром проводник пришел будить его, Вугар долго не мог открыть глаза, казалось, кто-то склеил ему веки. Наконец он с трудом чуть приподнял их, и от рассветных солнечных лучей, пробивавшихся сквозь задернутые занавески, глаза защипало, словно в них попала мыльная пена. С трудом разогнав дрему, он сел на полке, свесив вниз ноги, чувствуя себя совершенно разбитым. Голова была тяжелая, казалось, на шею повесили двухпудовые гири. С трудом преодолевая слабость, он стал медленно спускаться. Но ослабевшие пальцы разомкнулись, соскользнули с гладкого края доски, и Вугар сорвался вниз. Колено больно ударилось о нижнюю полку. Он с опаской огляделся — не разбудил ли попутчиков? Сухопарый пассажир спал все в той же позе, съежившись и поджав под себя ноги. Громко храпел толстяк, растянувшись на белоснежных простынях в полном одеянии и даже в ботинках. Одна рука его свесилась со скамьи и моталась в такт движению поезда. Огромный живот колыхался, как бурдюк, наполненный айраном. Такого не разбудишь.

Потирая ушибленную ногу, Вугар присел на край скамейки, где спал костлявый пассажир, и с ненавистью взглянул на сопевшего толстяка, губы которого морщились и каждый вдох сопровождался шипящим посвистыванием.

«Отбросы общества!» — мысленно выругался Вугар. Не торопясь зашнуровал ботинки, достал с полки портфель и, по привычке сунув его под мышку, вышел из купе. Он шел по длинному коридору, от слабости его бросало из стороны в сторону, путь казался бесконечным.

Поезд остановился. Вугар соскочил на платформу, с наслаждением вдыхая утренний прохладный воздух. Вокзал был маленький и невзрачный. Старое здание железнодорожной станции, построенное еще до революции из толстых желтых камней, еле просматривалось сквозь густые заросли развесистых колючих акаций с толстыми, в наростах стволами. По обе стороны вокзала два таких же ноздреватых желтых домика, Построенных одновременно с главным зданием. Возле домика небольшие приусадебные участки, засаженные кукурузой и еще какими-то, похожими на тростники, растениями.

Сразу за станцией, через большое, желтое от жнивья поле, уходила вдаль проселочная дорога. В конце ее, там, где синела кромка леса, краснели черепичные крыши села. Дым поднимался из труб, на фоне чистого рассветного неба он казался то голубым, то розовым. Это было родное село Вугара. Здесь он родился, здесь прошло нелегкое его детство. И вот сейчас, может быть в самую трудную минуту своей жизни, он вернулся сюда, чтобы найти здесь успокоение, прийти в себя. Назойливые безнадежные мысли, не покидавшие его в течение последних суток, вдруг улеглись, растворились, словно эти дымки, бегущие в небо из труб. Блаженная улыбка осветила его бледное лицо.

Налетел легкий освежающий ветерок, омыл лицо и сразу согнал дрему, вливая новые силы в усталое тело. Вугар медленно огляделся. Влажный (видно, ночью прошел дождь) перрон был пуст. Лишь в нескольких шагах от него стоял железнодорожный служитель и привычно спокойными движениями укладывал в потертый кожаный футляр выцветший желтый флажок.

Солнце поднималось все выше, взблескивая в стальных линиях рельсов. Не отрываясь глядел Вугар на убегающие вдаль стальные полосы, и вдруг тоска с новой силой охватила его. Что случилось? Почему рухнул покой, овладевший было его сердцем? Утренний ли озноб пробежал по телу или, может, это дрожь воспоминаний?