— Не хотел позора, слушал бы меня! А то уткнулся в книги, ничего не желаешь видеть! Разве настоящий мужчина допустит, чтобы пачкали честь его дочери?

— Нет у тебя ни стыда, ни совести, Мархамат! — воскликнул Сохраб. Руки его тряслись, он не находил себе места. — Твое невежество и бесстыдство искалечили всю мою жизнь. Не жена — горе, беда. Как неспелая груша смолоду застряла ты в моем горле.

Спокойно, будто и не были сказаны эти жестокие слова, Мархамат продолжала настаивать:

— Во всем ты виноват! Ценил бы мои заботы, понимал, какую жену тебе судьба послала, не давился бы неспелой грушей, а всегда ощущал бы во рту вкус сладких и спелых плодов!

— Сколько раз я говорил тебе, — все повышал голос Гюнашли, — знай свое место, не смей заниматься сватовством. Свахой собственной дочери стала! И не стыдно тебе? Или потеряла человеческий облик? Что заставило тебя взять в союзники Башира Бадирбейли, давнего моего недруга, лютого врага всей нашей семьи?

— Я была вынуждена.

— Что вынудило тебя?

— Твоя беспечность! Безразличие к судьбе дочери!

— А ты хоть на миг подумала, что своим безрассудством опозоришь прежде всего нашу дочь? Сама сунула палку в руки врага. Теперь он будет колотить этой палкой и меня, и тебя, и дочь, и всю нашу семью!

Насмешливая улыбка перекосила лицо Мархамат.

— Ты не просто бесстыдная женщина, ты безумная, безрассудная! Не можешь дать себе отчета в своих действиях! Твоя ложь, подлые выдумки, мерзкая клевета дали возможность моим врагам опозорить меня.

— Мало еще тебе! — Не скрывая радости, Мархамат звонко расхохоталась. — Родную дочь отдал на посмешище какому-то безродному парню. Да он не только имя нашей дочери, он и твое имя замарал! Тебя надо не на ученом совете критиковать, а на тысячах собраний и заседаний прорабатывать!

Может, тогда ты наконец образумишься и в тебе пробудится отцовская забота!

Гюнашли тяжело дышал, пальцы его сами собой стиснулись в кулак. Он, в жизни своей не сказавший грубого слова, никогда ни на кого не поднявший руки, вдруг ощутил острую потребность ударить жену. Еще плотнее сжав кулак, он уже замахнулся, но в последнюю секунду удержавшись, до крови закусил губу. Резкая боль отрезвила его, и он отступил. «Поздно, — подумал он. Слишком поздно! Женщину, забывшую о чести и совести, кулак не вылечит… Слишком поздно…» Он отвернулся к окну и лицом к лицу столкнулся с отцом. Никогда не вмешивавшийся в семейные дела, Мургуз Султан-оглы на этот раз изменил своему обыкновению. Незаметно вслед за сыном вошел он в комнату и молча, скрестив руки на груди, стоял в углу, слушая разговор Сохраба с женой.

— Ты слышал, отец, — с горечью спросил его Сохраб, — что вытворяет твоя невестка? Ученый совет занимается делами нашей семьи, обсуждает мою жену и дочь… Меня упрекают в том, что я покровительствую родне и к деловым отношениям подхожу с личной меркой. Я, видите ли, хочу выдать твою внучку замуж за Вугара Шамсизаде и потому защищаю его изобретение! И все это сделала твоя безмозглая, безнравственная невестка. Осрамила меня, сделала посмешищем.

Мургуз Султан-оглы молчал, словно сын обращался не к нему. Только его белые, как вата, густые брови опускались все ниже на глаза. Ничего не сказав, он подошел к креслу и уселся на свое обычное место, возле радиоприемника. Закинув по привычке ногу на ногу, старик опустил взгляд, лицо его было чернее тучи.

А Сохраб, вконец расстроенный упорным молчанием отца, продолжал говорить:

— До сих пор люди знали меня как честного, справедливого, объективного ученого. Никому не удавалось победить меня в научных и теоретических спорах. Никто не мог заставить меня замолчать, я был непреклонен и говорил правду. А сегодня мне, старому человеку, заткнули рот…

Гюнашли жадно глотнул воздух, на его покрасневших глазах выступили слезы. Мургуз Султан-оглы молчал. Казалось, нет у него для сына слов утешения и поддержки. Только печальные глаза, устремленные вниз, и все его суровое, изборожденное морщинами лицо выдавали волнение. Наконец он поднял глаза и долго смотрел на сына. Что он хотел сказать своим взглядом? Упрекал? Дескать, сам виноват, женщина — что избалованная лошадь: не натянешь с самого начала удила — умчит бог весть куда, сбросит со скалы и разобьет… А может, он сочувствовал сыну и делил с ним боль его сердца?

Гюнашли вдруг резко повернулся к жене.

— Вот что, — решительно сказал он. — Мы подошли к последнему рубежу. Я всегда во всем уступал тебе. Это моя ошибка. Но отныне конец! Всему конец! Навсегда. Точка. — Широким, твердым шагом он ушел в свою комнату. Слышно было, как щелкнул ключ, — Сохраб заперся изнутри.

Подбоченившись, Мархамат злобно и спокойно усмехнулась:

— Хох! Чем вздумал испугать! «Всему конец!» Подумаешь! — И, круто повернувшись на каблуках, она вернулась к дочери, так хлопнув дверью, что грохот гулким эхом прокатился по квартире.

Мургуз Султан-оглы вздрогнул и двумя руками зажал уши. Долго сидел не двигаясь, а когда отнял руки, в квартире царила тишина. Старик распрямился и, переводя недоуменный, укоризненный взгляд с одной запертой двери на другую, сокрушенно покачал головой.

— Ну, что ты все стоишь здесь? Пошел бы поспал…