И они были счастливы! Старейшины самодовольно ухмылялись, толпа восторженно шумела. Еще бы им не ликовать! Лузай пытался урезонить их; он говорил:

— Глупцы! Когда ярл оживал, случались жуткие несчастья. И то же будет и у вас.

— Нет, — отвечали дикари. — У нас так не будет. У вас беды случались от того, что ярлу отрезали голову и тем самым давали его неистребимому духу возможность вырваться из тела еще здесь, на земле. Вот он и лютовал. А мы не будем резать ярла — мы будем его жечь, и тогда его дух вместе с пеплом будет устремляться к Небу, а Небо после будет возвращать его нам вместе с дождем, ярл снова будет оживать, а мы его опять будем жечь на костре!..

И они были счастливы. А мы с Лузаем были в ужасе — особенно после того, когда нам вымазали лица белой глиной и сказали, что завтра рано утром нас с ним отправят в дальние селения, ну а сегодня мы еще переночуем в землянке Старшей Белой Глины — так они теперь называли ярла Айгаслава. Его, конечно, тоже вымазали глиной.

Потом нас отвели — а ярла отнесли — в землянку, которая была расположена у самых ног истукана Чурыка.

— Ну что ж, — сказал на это Лузай, — по крайней мере, нас хоть сегодня не сожгли. А что будет потом, это мы еще посмотрим!

А я, честно признаться, уже ни на что не надеялся. Когда нам принесли еду, то я к ней даже не притронулся.

— Глупец! — сказал Лузай. — Ешь! Сил не будет.

— И не надо!

— Вдвойне глупец!

И он сначала съел свое, потом мое. А ярлово не тронул. Сказал:

— Ярл поумней тебя. Проснется — съест.

Но ярл все спал и спал. Лузай колол его ножом, но ярл не просыпался. И наступила ночь. В поселке было тихо. Потом…

Кап! Кап по листьям! Кап-кап-кап…

И хлынул дождь! Лузай повеселел, сказал:

— Вот, добрый знак! В дождь и уйдем. Дождь смоет все следы!

А я молчал. Я ж знал, что уходить-то некуда — вокруг, куда ни побеги, их, рыжих, лес. И еще глина от дождя размокнет. Да и дороги мы не знаем. Да и Чурык стоит над самой нашей головой — мы даже выйти не успеем, как он завоет, зарычит…

И вдруг…

И впрямь раздался вой — далекий, едва слышный. Я встрепенулся и спросил:

— Слыхал?

— Чего? — переспросил Лузай.

— Чего? — переспросил…

Да! Это ярл! Он наконец очнулся и заговорил. И я сказал ему:

— Вот, господин. Кто-то воет в лесу.

Они прислушались. Вой повторился. Лузай сказал:

— Нет, ничего не слышу. Только дождь!

А ярл… Он как-то странно усмехнулся и сказал:

— Ну, воет, и пусть воет.

А я спросил:

— Кто воет, господин? Ты знаешь, кто это?

А ярл:

— Молчи, глупец! Ты ничего не слышал!

Ну, я и замолчал. А ярл сказал:

— Так! Хорошо…

И посмотрел на нас, на наши лица в белой глине, потом ощупал и свое лицо, отковырнул с него кусочек глины и рассмотрел его, стряхнул с руки, опять прислушался…

Дождь, вой…

А после попросил:

— Лузай, рассказывай.

Лузай и рассказал ему о том, как было дело. А после, от себя уже, добавил:

— Дождь, уходить пора. Чурык в такую грязь с места не сдвинется!

Ярл тяжело вздохнул, сказал в сердцах:

— Обидно! Старик околдовал меня!..

Ну, и так далее, я вам уже рассказывал: старик околдовал его, и ярл, хоть и был при мече, не мог сразиться с рыжими.

— Да, не могу! — воскликнул ярл. — Стыд! И позор!

И снова замолчал, и сделал знак, чтобы и мы молчали, долго слушал…

Но воя больше не было. А дождь хлестал, хлестал, хлестал…

И ярл мрачно сказал:

— Подай мне котелок, Лузай, я очень голоден.

И он поел. Все съел, утерся и сказал:

— Вот так-то веселей, — и, уже шепотом: — Ну, что?

— Я думаю, пора, — ответил, также шепотом, Лузай.

— А ты?

А я молчал. Когда ярл спал, я знал, что нам с Лузаем не уйти, что нам с ним не на что надеяться. А с ярлом — тут совсем другое дело! Тут, может быть…

Но ярл так странно на меня смотрел…

Да и Лузай смотрел ничуть не лучше…

А, может, мне все это просто показалось…

Но я почувствовал, что мне нужно остаться — обязательно! И я сказал:

— Нет, это бесполезно. Нам не уйти от них. Да и куда идти? Поймают — и убьют. А если здесь останемся, то будем Белой Глиной. А Глина может жить и год, и два, и даже три — бывало и такое… Да столько нам не надо, а только бы дотянуть до зимы! Зимой, когда здесь все замерзнет, мы уйдем. Зимой нам глина не страшна, зимой она как камень.