– Тогда оставим их в покое. И что, полностью погрузимся в нашу новую жизнь военных беженцев?

– Или пошлем все к черту, соберем банду, и умрем все вместе как диссиденты.

– Я бы так хотел, чтобы Титан все еще был в этом списке вариантов.

– Подожди до вчера, милый.

Он положил голову ей на плечо. Прокаркало предупреждение о водной норме. Только первое. У них еще было время.

– Почему мне кажется, что меня все это бесит больше, чем тебя?
– спросил он, и почувствовал ее улыбку на своей щеке.

– Ты новичок здесь, - сказала она.
– А я Астер. Безопасность цепляется к тебе, только потому что может? Пропускные пункты, и проверки идентификации? Знать, что ты можешь закончить в переработчике, по любой причине, или без причины? Я с этим выросла. Как и Амос. Я никогда не хотела вернуться в такое, но я знаю, как все происходит. Детские воспоминания, sa sa que?

– Да уж, дерьмо.

Она провела рукой по его спине и оттолкнула его назад. Стена была холодной. Ее поцелуй был грубым и сильным, и он заметил, что вовлечен в него так страстно, как не вовлекался уже давным давно. Когда они оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, глаза Наоми были жесткими. Почти рассерженными.

– Если мы это сделаем, - сказала она, - это будет крайне неприятно и уродливо. У нас нет ни оружия, ни планов, и я не вижу, как мы можем победить.

– Я тоже, - сказал он.
– И я не вижу, как мы сможем остаться в стороне.

– Значит собираем банду?

– Да. А ведь мы были так близки к тому, чтобы уйти.

– Были, - сказала она.

Предупреждение о нормировании воды прозвучало снова, теперь более требовательно. Холден почувствовал, как огромное волнение поднимается в его груди, только не знал, что это. Печаль, гнев, или что-нибудь еще. Он выключил воду. Ливень белого шума, защищавший их от прослушки, стих. От мягкой прохлады испарения, по его рукам и ногам побежали мурашки. Глаза Наоми были мягкими, темными, неустрашимыми.

– Пойдем в кровать - сказал он.

– Конечно - ответила она.

В темноте, пульт управления двери светился янтарем. Зеленый означал бы, что дверь открыта. Красный, что заблокирована. Янтарный означал, что управление переопределено. Это значило, что они не могут ее контролировать. Это категорическим образом заявляло о том, что это больше не их дверь. Что она принадлежит службе безопасности станции. Наоми все еще спала, ее дыхание было глубоким и мерным, а потому Холден сидел в темноте не двигаясь, чтобы не не разбудить ее, и смотрел на янтарный свет.

Это было затишье комендантского часа между каждой рабочей сменой. Прямо сейчас, все коридоры в Медине были пусты. Изогнутые поля и парки барабана. Закрытые лифты. Только служба безопасности Лаконии могла передвигаться свободно, все остальные затаились на своих местах. Включая его. Это был огромный налог, измеряемый рабочими часами. Если бы речь шла о Роси, это было бы то же самое, что потерять кого-то на восемнадцать часов в день. Медина накладывала свой коэффициент, по крайней мере с тремя нулями в конце. Кто-то в командовании Лаконии считал, что жертва оправдана. Что само по себе говорило ему о многом.

Наоми пробурчала что-то, сдвинула свою подушку, и упала обратно в нее, даже близко не подойдя к тому, чтобы всплыть на поверхность сознания. Но она скоро проснется, это было ясно. Они спали в одной кровати уже так давно, что ему были известны знаки, которые ее тело подавало неосознанно, даже не отдавая себе отчета, на что оно реагирует. Он чувствовал, когда она начинала просыпаться. Он надеялся, что она поспит еще немного, пока их дверь снова не станет их дверью. Тогда ей не придется чувствовать себя запертой в ловушке, как ему сейчас.

В течение многих лет Роси исполнял свою честную долю в работе по перевозке заключенных. Хьюстон был последним, но таких как он, на борту побывало с полдюжины, в одно или в другое время с тех пор, как Тахи стал Росинантом. Теперь он вспомнил, что первой была Кларисса Мао. Все его заключенные провели месяцы в комнатке меньшей, чем эта, уставившись на дверь, которую они не могли контролировать. Он всегда знал в отвлеченном, умозрительном смысле, каким это может быть неудобством для них, но для него не было разницы между жизнью в заключении, и тем заключением, в котором он находился.

Между тем, разница была. В камере предварительного заключения были правила. В ней были ожидания. Вы находились в камере, пока ваш адвокат или представитель профсоюза не приходили поговорить с вами. Затем были слушанья. Если они проходили плохо, дальше была тюрьма. Одно следовало за другим, и все называли это правосудием, даже когда знали, что название в лучшем случае приблизительное. Но это была каюта. Место для жизни. Превращение ее в тюремную камеру вызывало такое напряжение, какое не смогла бы вызывать настоящая. У настоящей камеры было "внутри" и было "снаружи". Когда вы покидали ее, и проходили через дверь, или шлюз безопасности, вы выходили наружу. Вся Медина теперь была тюрьмой, и останется ей следующие двенадцать минут. Он испытывал острое чувство клаустрофобии и унижения, которое с трудом укладывалось у него в голове. Ему казалось, что станция стала маленькой, как гроб.