У Бобби не было ни времени танцевать с Катрией, ни желания быть втянутой в ножевой бой, поэтому со взрывной силой, она ударила женщину прямым в диафрагму и сбила ее на палубу. Еще через секунду она выбила нож, и почти повернулась, когда что-то тяжелое врезалось в ее щеку.

Сквозь разорвавшийся в ее глазах фейерверк, она видела, как Амос схватился с двумя мужчинами одновременно, придушив одного левой рукой, и долбя второго об один из резервуаров с водой, снова и снова, своей правой. Третий человек болтался у него на спине, пытаясь провести удушающий прием, но у него никак не получалось пропустить локоть под подбородком Амоса, чтобы соединить захват. Остальные двое головорезов АВП были сосредоточены на Бобби, и один из них держал маленький лом, которым только что врезал ей по скуле. В замедленной четкости, которую Бобби всегда испытывала во время боя, она увидела кусок кожи и кровь на краю лома.

О, подумала она, вот почему у меня мокрое лицо.

Лом уже замахивался в очередной атаке, а его приятель пытался зайти ей за спину. Бобби решила, что Лом более серьезная угроза и прыгнула к нему, чтобы попасть внутрь дуги замаха. Его рука обернулась вокруг нее, и она почувствовала, как железный штырь врезал ей по лопатке, отчего ее правую руку уколола тысяча иголок сразу и она оцепенела. Она выбросила ее вперед и схватила его за горло, и хотя не чувствовала этого, ее рука делала ровно то, что должна была делать. Лом уронил свое оружие, и обеими руками схватился за свое горло, задыхаясь.

Его партнер дважды ударил ее со спины. Один удар пришелся ей по почкам, а другой по ее заднице. И если удар по почкам впоследствии вел к тому, что ей придется несколько дней ссать кровью, то удар по заднице, почти уложил ее на землю. Словно маленькая бомба взорвалась в нижней части ее спины, и резкий взрыв боли, наверняка означал, что он попал ей по копчику.

Она развернулась, чтобы увидеть как в нее летит очередной удар, и погасила его почти весь, позволив противнику врезаться в ее бедро, и споткнувшись, полететь ей навстречу. Подхватив его за левое предплечье, она отправила его познакомиться лицом к лицу с консолью контроля давления, расположенной чуть дальше. Он с хрустом врезался в нее, и начал обвисать.

Затем просто потому, что он пнул её под зад, она выломала ему левую руку пред тем как дать ему упасть.

Пятью минутами позже, Катрия и пятеро ее друзей сидели или лежали на полу, со связанными за спиной руками. Глаз Амоса начал опухать, и четыре царапины на его щеке выглядели так, будто это были следы когтей большой кошки. Бобби избегала смотреть на любые отражающие поверхности, чтобы не увидеть там свое лицо. Но, судя по объему крови на ее рубашке, рана на лице обещала быть довольно гротескной. И куда делся ее план "швы-не-понадобятся". Боль в нижней части спины означала, в течение следующих нескольких месяцев, сидеть ей будет совсем не приятно. От этой мысли, ей захотелось снова пнуть человека без сознания и со сломанной рукой. Или, может быть Амоса.

– Катрия, - сказала Бобби, наклоняясь к лидеру Коллектива Вольтера.
– Ничего, если я буду звать тебя Катрия?

Если у Катрии и были какие-то возражения, то она держала их при себе.

– Отлично. Теперь слушай сюда. Все могло пройти и получше. Мы надрали вам зад и ты бесишься, я понимаю. Если вы хотите быть частью революции, прекрасно, мы тоже этого хотим. Но вы проводите все свои операции через группу Сабы. И это не обсуждается. Выкинете еще что-нибудь, и мы вас поубиваем, а тела зароем в систему переработки удобрений.

Бобби собрала в кулак рубаху Катрии спереди, и вздернула ее на ноги, продолжая поднимать, пока они не оказались с ней глаза в глаза.

– Мы друг друга поняли?

К ее удивлению, Катрия засмеялась. Ее глаза блестели, как в лихорадке.

– О, мы поняли, - ответила женщина. Это могла быть дань уважения спарринг-партнера, или обещание отомстить. Бобби действительно хотела бы знать, чего там было больше.

Иногда легко было забыть, что Города в пустоте существовали не всегда. В голодные годы они стали чем-то, вроде мечты. Землей обетованной, без самой земли. Домами для Пояса, способными перемещаться через врата в любую систему, в которую они пожелают. Тогда это было волшебством. Беспрецедентным чувством необычности.

Время поубавило этот блеск. За последний десяток лет, Драммер провела больше времени на Народном Доме, Независимости и Страже, чем на кораблях или станциях. Они стали знакомы, и отпечатались в ее памяти настолько, что она стала считать, что все эти коридоры и помещения были с ней с детства, даже если она в них не бывала. Как город, который часто упоминается, но который не посетить до совершеннолетия. Она должна была напомнить себе, что война всегда идет таким же путем. И всегда шла. Города брали в осаду с тех пор, как появились города. Мины падали на школы. Солдаты штурмовали больницы. Бомбы поджигали церкви, и парки, и детей. Дома рушились и до этого момента.

Тактический дисплей, плавающий над столом, отображал кратный масштаб. Если бы масштаб был полный, Независимость была бы слишком мала, чтобы разглядеть ее и в микроскоп. Тем не менее, даже сейчас, идентификационный код занимал больше места, чем значок корабля. Мазок света меньше крошки хлеба, значил город, где жили и работали двести тысяч человек, воспитывали детей, выходили замуж и разводились, пили, танцевали, и умирали. И рядом, ускоряющиеся от него в направлении к солнцу, эвакуационные корабли - еще более мелкие - несшие столько людей, сколько хотело покинуть театр военных действий. Она смотрела на них, и видела всех тех детей, которых они уносили от приближающейся катастрофы, от которой не было спасения: Лондон, Пекин, Денвер. История, напоминала себя, она была переполнена такими моментами. Но сейчас было особое чувство, потому что это был ее город, Город в пустоте, а надвигающееся тоже было беспрецендентно.