Шрифт:
114
Тогда его полунагое телоПлащом прикрыли, голову егоПоникшую приподняли несмело;Жуан, еще не помня ничего,К ее щеке прижался, помертвелый,И, из кудрей питомца своегоРукою нежной влагу выжимая,Задумалась красавица, вздыхая.115
Потом его в пещеру отнеслаОна вдвоем с прислужницей своею.Хоть та постарше госпожи была,Но позадорней, да и посильнее.Костер она в пещере развела,И перед ним предстала, словно фея,Девица — или кем бы там онаНи оказалась, — девственно стройна. 116
На лбу ее монеты золотыеБлестели меж каштановых кудрей,И две косы тяжелые, густыеПочти касались пола. И стройнейБыла она и выше, чем другие;Какое — то величье было в ней,Какая — то надменность; всякий знает,Что госпоже надменность подобает.117
Каштановыми были, я сказал,Ее густые волосы; но очиЧерны как смерть; их мягко осенялПушистый шелк ресниц темнее ночи.Когда прекрасный взор ее сверкал,Стрелы быстрей и молнии короче,Подумать каждый мог, ручаюсь я,Что на него бросается змея. 118
Лилейный лоб, румянец нежно — алый,Как небо на заре; капризный рот…Такие губки увидав, пожалуй,Любой о милых радостях вздохнет!Она красой, как статуя, сияла.А впрочем, присягну: искусство лжет,Что идеалы мраморные краше,Чем юные живые девы наши!119
Я говорю вам это неспроста,Я даже под присягой утверждаю:Одной ирландской леди красотаУвянет незамеченной, я знаю,Не оживив ни одного холста;И если злое время, все меняя,Морщинами сей лик избороздит,Ничья нам кисть его не сохранит! 120
Такою же была и эта фея;Хоть не испанским был ее нарядПопроще, но поярче, веселее.Испанки избегают, говорят,Материй ярких — хитрая затея!Но как они таинственно шуршатБаскинами и складками мантильиВеселые прелестницы Севильи!121
Но наша дева в пестрые цветаБыла с большим уменьем разодета.Все было ярко в ней — и красота,И золото, и камни — самоцветы.И кружевная тонкая фата,И поясок, и кольца, и браслеты,И туфельки цветные; но — ей-ей!Чулок на ножках не было у ней! 122
Костюм ее служанки был скромнее,Из пестрых тканей, более простых;Фата была, понятно, погрубее,И серебро монет в кудрях густых(Оно приданым числилось за нею,Как водится у девушек таких).Погуще, но короче были косы.Глаза живее, но чуть-чуть раскосы!123
Они с изобретательным стараньемКормили Дон-Жуана каждый час.Всем женщинам — пленительным созданьямЕстественно заботиться о нас.Бульон какой — то с редкостным названьемЕму варили; уверяю вас:Таких бульонов даже в дни АхиллаС самим Гомером муза не варила! 124
Но мне пора вам рассказать, друзья,Что вовсе не принцессы девы эти.(Я не люблю таинственности, яНе выношу манерности в поэте!)Итак, одна красавица мояПрислужница, как всякий мог заметить;Вторая — госпожа. Отец ееЖивет уловом: каждому свое!125
Он в юности был рыбаком отличнымИ, в сущности, остался рыбаком,Хотя иным уловом необычнымОн занимался на море танком.Мы числим контрабанду неприличнымЗанятием, а грабежи — грехом.Но не понес за грех он наказанья,А накопил большое состоянье. 126
Улавливал он в сети и людей,Как Петр-апостол, — впрочем, скажем сразу,Немало он ловил и кораблей,Товарами груженных до отказу,Присваивал он грузы без затей,Не испытав раскаянья ни разу,Людей же отбирал, сортировалИ на турецких рынках продавал.127
Он был по крови грек, и дом красивыйИмел на диком острове Циклад.И жил свободной жизнью и счастливой,Поскольку был достаточно богат.Не нам судить, читатель мой пытливый,В каких он прегрешеньях виноват,Но дом украсил он лепной работой,Картинами, резьбой и позолотой. 128
Имел он дочь — красавицу. За нейПриданого готовил он немало,Но дочь его Гайдэ красой своейБогатства блеск бесспорно затмевала.Как деревцо, в сиянье вешних днейОна светло и нежно расцветалаИ нескольким искателям в ответУже сказала ласковое «нет».129
И вот, гуляя вечером однажды,Жуана на песке она нашла,Бессильного от голода и жажды.Конечно, нагота его моглаСмутить девицу — это знает каждый,Но жалость разом все превозмогла.Нельзя ж, чтоб умер он, такой пригожий,И главное — с такою белой кожей!..