Никто не пытался удерживать меня в клинике или арестовывать. Очевидно, император отдал четкий приказ не трогать меня, позволить действовать, как я посчитаю нужным. У меня даже императорский перстень не отобрали, видно позабыв в круговороте важных событий о подобной мелочи.

Поэтому все, что мне оставалось, это коротать ночь до утра в раздумьях и самобичевании.

А с первыми лучами солнца я принял решение.

Пусть я не оказался героем, сумевшим спасти свой дом, но я могу хотя бы умереть достойно, разделив общую судьбу.

Грэг еще не пришел в себя. Слишком многое на него свалилось за эти дни, и организм балансировал на грани между жизнью и смертью.

В палату забежала молоденькая медсестра, свежая и доброжелательная. Она явно не знала о событиях минувшей ночи. Только избранные были задействованы в неудавшемся эксперименте, остальная же часть персонала просто работала, для них сегодняшний день был обычным, ничем не примечательным.

Я все не мог перестать думать о запахе горелого мяса. Он преследовал меня, обволакивал, и я вновь и вновь вспоминал ряды обгоревших трупов.

Медсестра осмотрела Грэга, сделала два укола и попросила меня выйти из палаты.

— Ему нужен покой, пусть ваш товарищ спит. Приходите вечером. Ему станет лучше. Или завтра...

Это меня полностью устраивало. Только объясняться сейчас с репортером мне и не хватало. Правда, я боялся, что до вечера не доживу.

Галантно поцеловав руку зардевшейся от смущения девушке, я вышел на улицу. Свежий морозный воздух охладил мое лицо, вытеснив из моей души запах горелых мертвецов.

Я возвращался в Фридрихсград.

Не был я отчаянным храбрецом, не был и сумасшедшим. И умирать я тоже не хотел. Просто решил, что так будет правильно.

К тому же в глубине души у меня теплилась надежда, что Костас ошибся, что никакой угрозы городу нет, как нет и корабля в космическом эфире с той стороны Луны.

Мало ли что ему там привиделось, человек он сложный, с раздвоенным сознанием. Кажется, недавно ученые ввели в обращение термин «шизофрения». Это понятие прекрасным образом описывало императора. Две личности, живущие в нем, желали разного. Поэтому и почти все его поступки носили двойственный характер.

«Эгоист» поблескивал хромированными боками на солнце. Мехваген подогнали прямо к ступеням, как я и просил. Мотор завелся с полоборота, я медленно поехал к воротам.

Погода стояла ясная, обещая чудесный солнечный день, вот только не уточняя, что далеко не каждый его переживет.

Ворота клиники открыли без малейших вопросов.

Я не встретил по дороге никого из местных высоких чинов. Даже Благостаев не соизволил проводить меня.

Дорога была свободна, никто не перегораживал колею повозками, я ехал в полном одиночестве. Но уже на подъезде к Фридрихсграду ситуация изменилась. Сначала мне навстречу попалась одна повозка, забитая перепуганными людьми. Старой кобылой правил столь же древний дед, ежесекундно понукая замученное животное. В повозке разместилось его семейство от мала до велика. Взгляд у деда отдавал безумием.

Я предусмотрительно пропустил телегу. Еще столкновения мне не хватало. Не расстреливать же бауэров из встроенной в «Эгоист» пушки. Но за первой телегой последовали и другие.

Бауэры, живущие в деревнях вокруг столицы, бежали прочь от города, побросав все свое имущество и прихватив с собой в дорогу самое ценное — самих себя и близких. И не только бауэры, горожане покидали Фридрихсград непрекращающимся потоком. Кто-то ехал на телегах или повозках, редкие богачи — на собственных мехвагенах, большинство же шли пешком.

А потом я услышал колокольный звон. Сначала — достаточно тихий, но по мере того, как я продвигался к городу, звон становился все громче. Звонили во все колокола одновременно. Такого не было еще никогда. Даже год назад, когда армия чужаков вторглась в Фридрихсград, колокола не звонили. Сейчас же тревожные переливы призывали всех и каждого бросать свои дела и спасаться бегством.

Поток беженцев только усиливался по мере моего приближения к столице. Я давно уже ехал по обочине, радуясь, что для особых колес «Эгоиста» снег не помеха. Поездка до города заняла на пару часов больше, чем в первый раз. На окраине стало совсем тяжело двигаться, хоть бросай мехваген, но я все же решил оставить при себе столь надежное средство передвижения. К центру города я добрался лишь незадолго до полудня.

Все же зря я думал об императоре Константине плохо. Он не бросил свой город, не предал людей, сразу после провалившегося эксперимента он выехал из клиники и прибыл в столицу. Эвакуация императорского хранилища и архивов началась еще ночью, а с первыми лучами солнца зазвонили в колокола.

Но времени было в обрез, все жители Фридрихсграда просто физически не успеют покинуть город, а назначенный час стремительно приближался.

Полдень — почему все плохое в моей жизни начинается именно в этот час? Середина дня — удобная точка отсчета, но я уже ненавидел эти сдвоенные стрелки на башне, словно руки, слившиеся в одну, поднятые для капитуляции вверх.