— Скорняк и шьет.

Это упрощало дело.

— У меня есть знакомый кожемяка, ловок и по скорняжному делу — сообщил я дамам.

— Сколько будет брать за каждую шубенку? — вникали бабенки, желающие прибарахлиться.

— С вас — нисколько. Все расходы беру на себя.

Такие речи очень ободрили женскую часть коллектива. Они кинулись увязывать шкурки кипами и грузить их на безответную Зорьку. Вихрь, при попытке припрячь к делу и его, взбрыкивал копытами и злобно ржал. Было ясно — не угостит подковой в лоб, так порвет здоровенными зубищами. Желающих рискнуть не было. Бывший боевой княжеский конь, этакий русский Буцефал, никаких итогов неустанной борьбы с зайцами на своей мощной холке видеть не желал.

По ходу мне наложили изрядный мешок с копченой лосятиной, утками, салом и сунули пару бутылок с настойкой на лесных орехах и рябине. Гуляй — не хочу! Зорька только фыркала и озиралась — не волокут ли еще рьяные бабы здоровенный штабель досок, чтобы порожняком кобылку не гонять?

Провожали, как родного — денег выдал вволю, пошить шубенки пообещал. Женщины даже махали платочками…

С боярским засильем на Руси как-то надо было бороться. Рыбу не лови, в лесу не озоруй, лосей не пугай, досок не пили — диктатура знати процветала. Где же вы, хваленые новгородские свободы? В других княжествах так может и крепостных-то не дерут.

На Матвееву заимку прибыл очень вовремя — перед началом битвы наших с боярскими. Бывший ушкуйник, уже опоясанный саблей из дамасской стали, и вражеский тиун со здоровенным мечом на боку, бойко орали друг на друга. За моим орлом стояли два подсобника со здоровенными сучковатыми дубинами, представителя аристократии поддерживали трое дружинников с копьями. Боярские воины глядели как-то кисловато и вид имели бледноватый — драться с ушкуйником у них, видимо, большого желания не было.

Но допускать свары было нельзя. Первым я отвлек Смелого, как звали ушкуйники своего атамана. Схватил его за рукав и зашипел:

— Матвей, окстись! Не вовремя ты это затеял!

— Сейчас всех гнид порешу! — прорычал бывший главарь тридцати профессиональных убийц Древнего Новгорода — ни одного в живых не оставлю!

У дружинников морды стали удрученными пуще прежнего. Надежды на мирное урегулирование конфликта таяли на глазах.

— Матвей! Здесь не булгарский берег, и не половецкая степь! Их потом несколько сотен придет! Доверься мне!

Компаньон медленно остывал. Потом плюнул, резко повернулся, и ушел, печатая шаг, к пилораме. Подсобники тоже понесли дубины к реке. Боярские дружинники повеселели и порозовели. Гроза прошла стороной. Мир и покой снизошли на берег Вечерки. Смертоубийства не произошло.

Я вежливо поклонился тиуну.

— Ты и есть здесь настоящий хозяин? — спросил приказчик.

— Совладелец.

— Требования боярина Твердохлеба знаешь?

— На лесопилке выше по реке доложили.

— Ты и там в хозяевах?

Кивнул и предложил:

— Может в дом пройдем?

Внутри ехидно хихикнуло — который опять я и выстроил.

Тиун согласился на изменение места для беседы. Прихватили для смягчения переговоров и достижения приемлемого для обеих сторон консенсуса, мешок с провизией.

Перепуганная противостоянием мужа и боярских людей, Елена махом накрыла обеденный стол чистейшей скатертью, подала стаканчики, ложки, каждому по тарелке, блюда под разносолы, хлеб и квашеную капусту. Дополнили припасами из сидора.

Начали с рябиновки. Тиун, по имени Антип, усмехнувшись в густую с проседью бороду, тут же предложил провокационный тост:

— За боярина Твердохлеба!

При этом он внимательно изучал мою реакцию — подниму ненужный хай, как пильщик перед этим, нечего с этим быдлом выпивать и лясы точить — пустая трата времени. Я, отрезая изрядный шмат лосятины, в грязь лицом не ударил — положил еду себе на блюдо и тоже поднял стопку:

— За знатнейшего человека Новгорода Великого!

Первые сто грамм рябиновой настойки пролетели просто на ура. Зажевывая, он кислой капустой, я — мясом лося, завели неспешный разговор умудренных жизнью людей.

— Ты, хоть и молодой, а гораздо толковей того, что на улице.

— Жизненный опыт разный. Я молод только с виду, а на самом деле мне далеко за пятьдесят. Он повоевал пять лет, и все на этом. А у меня много лет лечебной работы, пение, скоморошничество, изготовление карет, постройка двух лесопилок, обжиг кирпича. Сейчас начал постройку церкви.

— Наш пострел везде поспел, — протянул Антип, думая о чем-то своем.

Вдруг он хлопнул себя ладонью по лбу и заорал:

— Это же ты про Божью Матерь пел и деньги на храм собирал! И кареты ты один на весь город делаешь! А я, Иван-простота, удумался — где тебя мог видеть раньше!

— И лечу ваших хозяев-бояр тоже я.

— А не ты ли берешься за безнадежных больных, от которых другие ведуны отказываются?

— И они почему-то выздоравливают!

Посмеялись, разливая ореховую, и переходя к копченой утке.