— И еще просьба, уже маленькая.

— Говори.

— Останутся деньги, родителей ее немножко из нищеты выручи, а то она и по мне, и по их горькой жизни горевать будет.

— Попытаюсь.

— Ну и все тогда.

— Ты ж говорил, брататься, как с Матвеем, надо.

— Мало ли я чего по пьянке сболтну! Во мне твоей крови половина плещется, куда уж тут ближе родниться.

— Тогда пошли?

— Пошли. А то твоя Марфа истосковалась уж поди, покусает еще прихожан каких безвинных.

Прихожане уже были в наличии. Человек пять босоногих горожан, возрастом от десяти до двенадцати лет, скучковались вокруг грозной зверины.

— Собачка какая-то странная — не рычит, не лает, — вытирая по ходу нос рукавом рубахи удивлялся сильно конопатый.

— Добрая, видать, — объяснял ему лопоухий, — наверное и погладить можно. Наворачивает с утра до вечера хозяйские харчи, службы совсем не знает. Может трусоватая — вдруг пнем или стукнем. Вот у нас Трезор, знаешь, грозный какой, не гляди, что ростом не вышел!

— А я сам отчаянный, и Жучка у нас никого не боится!

Я очень люблю пацанят этого возраста. Человек из деток уже вышел, а в подростково-юношескую ершистость, с полным отрицанием чужого мнения, опыта, знаний, еще не вошел. Эти мальчишки активно познают мир.

— Ребята, это среднеазиатская овчарка, волкодав. Бывает и алабаем кличут. На родине, в Киргизии она пасет стада и душит волков.

— А она волка осилит?

— Сотни лет уж осиливает, да еще как. Трусов среди этих собак не бывает. Если какая-нибудь из них струсит, пастух ее сразу же убивает.

— Зачем? — вырвался общий крик из жалельщиков-киевлян.

— Чтоб породу не портила, не разводила среди алабаев трусов.

— А погладить ее можно?

— Конечно можно! — вмешался в дружескую беседу с подрастающим поколением Богуслав. — Отхватит только руку до локтя, а так ничего. Отвязывай ее поскорей, — повернулся он ко мне, — а то опять не успеет никого порвать, разбегутся эти проныры мелкие.

Стоило мне шевельнуться, чтобы начать успокаивать дерзкую молодую поросль речами, вроде: дядя шутит, прозвучал панический крик:

— Отвязывает! — и бесстрашные сорвиголовы рассыпались в разные стороны.

— Вот тебе лишь бы перепугать всех! — попенял я боярину.

— Спасибо скажи, что не пошутил насчет закопанного клада, который здесь зверюга караулит.

— А то что?

— Окопали бы их отцы все кругом рвом в двадцать аршин шириной и глубиной в два человеческих роста.

— Они бы не поверили!

— Конечно. Но родители сели бы точить лопаты, а к ночи бы пришли.

— За это душевное тебе спасибо. Хватит с меня и будущих слухов о том, что по столице бродят двое неизвестных с собакой-убийцей.

— Не горюй. У меня своих два таких же охламона подрастают — Агафон двенадцати лет, и Герасим четырнадцати. Проходить через Переславль будем, натютюшкаешься еще! Капитолина с этими чертенятами умаялась уж поди!

— Капитолина — это жена?

— Жена.

— Ничего, что ты женат, детей двое, и на французскую девушку польстился?

— Чего-нибудь придумаю, — голосом ошалевшего от чувств влюбленного отозвался Слава, — отвязывай, отвязывай собаку, побродим пойдем!

Я развязал надежный узелок, и мы уверенно зашагали по киевской дороге. Засидевшаяся у церкви Марфушка аж приплясывала на ходу.

— Куда пойдем?

— У нас время до обеда?

— До той поры, пока Ванюшка не прибежит меня приглашать на званый обед криком:

— Маца испеклась! Рыба-фиш готова!

— Золото тоже туда потащишь?

— Конечно. Думаю, дядя Соломон уже разворачивает тигли и черпаки под производство такого количества монеты.

— Иудей хитер. Обдерет он тебя, как липку. Они всех обдирают.

— Евреи, конечно, очень умны, да и я не лыком шит — отговорился я, вспомнив, что у меня со средним сыном Израиля одинаковый Ай-Кью.

— Ты тоже далеко не дурак, — согласился Богуслав. — Только условия будут предложены самые грабительские. Ты будешь сражаться как лев, Соломон потихоньку будет уступать — в общем обычная история. И когда удастся сбить цену на производство монеты вдвое, ты согласишься.

— Пожалуй, да.

— А потом выяснится, что с тебя заломили в четыре раза больше, пользуясь тем, что выбора у тебя нет. Точнее он был, но ты о нем не знал.

— Все может быть, — согласился я, удрученный предстоящей дружбой народов. — А что же делать?