Мы с батей два сапога пара — ушкуйники. В бою мы оба просто загляденье — все, кто с нами сталкивался, потом словом «Ушкуйник» деток пугают, а вот в мирной жизни неловки, ох неловки… Да у нас все такие. Богатый ушкуйник — это в редкость.

Другое дело ты. Когда я тебя встретил, крутился ты среди таких же нищих скоморохов, был одним из них — оборванцем с жиденьким голосишком. А потом? В считанные дни из грязи поднялся. Не имея за душой ни гроша, поставил две лесопилки, выучился на ведуна и волхва, приобрел величественный голос, начал делать и продавать кареты, лепить кирпич и строить церковь, на которую епископ ни рубля не дал.

Если выживу, с лесопилкой да лавкой, торгующей досками, с новым домом, с землей, рекой, лесом, да парой деревенек, которые мне оброк станут платить — не пропаду. Всем ты меня в жизни, бестолкового, обеспечил.

А вот ежели где-то за Киевом костьми лягу, ты обо всех моих и позаботься: о Леночке, о родителях, об моем увечном побратиме Ермолае, который сегодня нашим общим кровным братом станет. К тебе деньги сами льнут, а отец…, что отец — так, звук пустой. Не выдай, брат!

— Не горюй — жив буду, не выдам!

Мы обнялись. И завертелся второй день в Киеве.

Завтракать Матвей не велел, — не положено, надо в церковь идти натощак. Умывшись, я засобирался в дорогу — причесал и головушку, и шелкову бородушку. Шелкова бородушка как будто была наверчена из чугунной проволоки. Вернусь — укорочу до стриженного ежика, больше с ней церемониться не стану!

Неожиданно решил пойти с нами и Богуслав. Все попытки ушкуйника отсечь боярина от похода в храм были безуспешны.

— Да пойми ты, у иконы клясться в неизменной братской любви и преданности, это дело тонкое, келейное, касается только меня и Володи. Посторонние любопытные глаза и уши, лишние свидетели нам ни к чему!

— Придем в храм, я сразу куда-нибудь в сторонку отойду, подальше от вас. Не хочу ничего ни видеть, ни слышать. И келейничайте там на здоровье!

— Зачем же тогда идешь?

— У меня там свой интерес.

— Вот и интересничал бы в другой церкви, благо их по Киеву полно понастроили.

— Мне потом Владимир позарез понадобится!

Тут спорить уже было как-то неуместно, и мы отправились в ближайшую церквушку втроем, а если считать и Марфу, то вчетвером.

Золото поручили стеречь протоиерею, больше верных людей под рукой не оказалось. Его рассказы о неотложных церковных делах безжалостно прервал Матвей.

— Я, отче, быстро приду, не задержусь. А упрут золотишко, будем с голоду пухнуть в чужих краях.

— Сын мой, проповедью о правде Христовой и деяниях святых добудем кусок хлеба себе на пропитание!

— Как за границу Руси выйдем, одни язычники вокруг будут. Эти еды нипочем не дадут. С ними ухо нужно держать востро — гляди, чтоб самого не сожрали!

После таких веских доказательств святой отец принял золото на ответственное хранение без лишних разглагольствований.

До церкви дошли быстро. Процесс побратимства длился долго, сопровождаясь целованием иконы какого-то неизвестного мне святого с большой белой бородой, зажжением свеч, чтением какой-то молитвы и проникновенной беседой священника.

Слава Богу, дело обошлось без нанесения ритуальных порезов и смешивания крови в какой-нибудь емкости. С кровушкой у меня последнее время было туговато — только-только восстановил после усиленного донорства. Наконец все закончилось, и окрыленный Матвей убежал.

Я подошел к Богуславу.

— Рассказывай, старый чертила, чего там удумал.

Слава подвел меня к образу Божьей Матери.

— Поклянись на иконе, что в случае моей гибели не бросишь Настю во Франции, а увезешь к сыну.

Вот и еще одно завещание нарисовалось… Если дело так пойдет, скоро у меня всяческих обязательств будет, как на собаке репьев.

Интересно, не придушила ли моя среднеазиатская овчарка на улице какого-нибудь неразумного язычника, попытавшегося ее украсть? К крепкому ли деревцу я ее привязал? Не лучше ли было ее выгулять минут 10–15 возле постоялого двора, да там и оставить вещички караулить?

Не отвлекаться! Клятвы важные даю! Как ни крути, а исполнять все равно придется.

— Сын-то ее примет? Узнает ли?

— Когда она умерла, ему уже почти четырнадцать лет было. А Полетта Вердье с Анастасией Мономах внешне один в один. Не узнает если — на том свете Вовку прокляну! Так ему можешь и передать — мол отец проклянет.

— А он знает, что ты его отец?

— Настенька сыну сообщила за неделю до смерти. Обнявшись, вместе с ним потом по ней рыдали…

Поклялся, икону поцеловал.