Питер улыбнулся широко и по-доброму, но от этой улыбки болели щёки.

– Это называется «человечность», миссис Донован. Мы с друзьями как раз о ней говорили сегодня. И нас столько раз наказывали, что ещё раз уже не страшно. Расстегните цепочку, освободит Офелию.

– Позови отца, Питер, - прозвучало, как приказ.

Он сунул руки в карманы, выпятил живот и заявил:

– Папа и Ларри уехали по делам до вечера. Потому сейчас я мужчина в этой семье. И я не разрешаю вам принуждать Офелию делать то, что она не должна.

Русалочка рванулась, натянула цепь, попыталась нырнуть. Вайнона Донован побледнела, нервно дёрнула цепочку к себе, заставив Офелию приблизиться. Присела на корточки, расстегнула карабин.

– Я буду говорить с твоим отцом, Питер. И или он ищет своей медузе нового тренера, или воспитывает как следует своего сына! – зло произнесла она.

Зацокали каблуки по мощёной камнем дорожке. Питер и Кевин переглянулись, кивнули друг другу. Питер ощутил себя взрослым и сильным и одновременно выжатым, как лимон в чае. Он посмотрел вслед удаляющейся тренерше и прошептал:

– Кев, мы смогли! Мы отстояли Офелию!

– Ты представляешь, что теперь с тобой отец сделает? – мрачно спросил Кевин.

– Я не трус. Пусть делает, что хочет. Я не дам больше издеваться над русалкой. Она такой же друг мне, как ты и Йонас.

Питер вытащил из конверта оставленную пластинку Рахманинова, повертел её в пальцах и швырнул со всей силы под ноги. Пластинка с печальным звуком разлетелась на куски. Офелия, привлечённая новым звуком, тут же вынырнула у самого бортика.

– Какая жалость! – патетично воскликнул Питер. – Кевин, ну ты гляди, какой я неуклюжий! Уронил и разбил музыку! Я ж нечаянно.

– Граммофон только не роняй, - тихонько рассмеялся Кевин. – Ох, Палмер! Ты ж после общения с отцом неделю сидеть не сможешь!

– Я буду бегать, - весело сказал Питер. – Мне полезно.

Он пошарил в кустах, вытащил большой полосатый мяч, бросил его в пруд. И довольная Офелия в тот же миг взметнулась вверх из воды, окружённая сияющим каскадом брызг.

– Ва-а-у… - восхищённо выдохнул Кевин.

На берег из сада примчались жизнерадостные бишоны, заплясали, завертелись у ног мальчишек требуя ласки и игр. За ними к пруду спустилась Агата, помахала Офелии рукой.

– О, собаки-снеговики! – обрадовался Кевин, присел на корточки и принялся чесать псам пушистые спинки.

– Мальчишки, а что у вас случилось? – поинтересовалась девушка, рассматривая осколки грампластинки на дорожке.

Ребята заговорчески переглянулись, и Питер бодро отчеканил:

– Да ничего примечательного. Миссис Донован расстроилась, что пластинка разбилась, и поехала искать новую. Потому сегодня у нас вместо занятия буйные игры. Ты с нами?

– А вот да!

Питер запрыгал на берегу, размахивая руками и завопил:

– Йонас! Бросай работу! Иди сюда! Будем обыгрывать Офелию в гандбо-ол! Хей-хо-о-о! Сегодня наш день!

Офелия (эпизод тридцать первый)

Увы, эйфория, охватившая Питера, продержалась недолго. К ужину вернулись домой отец и Ларри. И Леонард Палмер устроил сыну серьёзнейшую выволочку.

Миссис Донован позвонила минут через пять после того, как отец Питера вошёл в дом, и он успел только разуться и снять пиджак. После короткого телефонного разговора Леонард Палмер призвал младшего сына в свой кабинет. И тон его не сулил мальчишке приятной лёгкой беседы.

Питер сидел на стуле у отцовского письменного стола и глядел на большой глобус в углу за софой. Глобус был утыкан флажками, сделанными из зубочисток: флажки торчали там, куда компания «Роллс-Ройс» поставляла свои автомобили. Мистер Палмер нервно мерял шагами ковёр на полу, закатав рукава и сунув руки в карманы брюк. Питер старался смотреть только на глобус, но взгляд невольно возвращался к отцу: голубая рубаха на спине взмокла от пота, брови почти сошлись у переносицы, на виске билась тонкая синеватая жилка. Питер нервно сглотнул. Редко, ох, как же редко он видел отца таким!

– Кто дал тебе право вмешиваться в мои дела? – глухо спросил Леонард Палмер, не глядя на сына.

– Я поступил по совести, папа, - дрогнувшим голосом ответил Питер и ссутулился.

Сейчас ему с невероятной силой хотелось, чтобы кто-нибудь невидимый превратил его в мышь. Или в паука. Или всё равно, во что, лишь бы в маленькое и незаметное.

– О какой совести ты говоришь? – громыхнул отец, останавливаясь перед Питером и сверля его яростным взглядом. – Ты, мой сын, который угрожал взрослой леди, своим поступком запятнал мою честь! Ты оскорбил не только миссис Донован, но и меня, и мать! Мы тебя таким не растили, Питер, но это наш позор!