Питер и Йонас подорвались с места, как по команде.

– Мы будем в оранжерее! – крикнул Питер, уже исчезая в дверях дома.

Пока ребята поднимались по лестнице, Йон молчал. И Питер чувствовал, что это молчание – вовсе не от того, что ему нечего сказать. Так бывает, когда внутри тебя долго болит, потом становится на время легче – и болезнь возвращается. И ты полон не планов на будущее, а пепла от того, что не сбылось, не сложилось, перечёркнуто чьей-то недоброй, жестокой волей. И поезд, который должен был увезти тебя туда, где всё случилось бы иначе, скрывается вдали.

Хотелось помочь. Не словами, а чем-то другим. Чтобы Йонас хоть на минуту перестал быть таким… застёгнутым на все пуговицы до хрустящего накрахмаленного воротника. И Питер остановился у двери своей комнаты и просто улыбнулся:

– Йон, сделай лицо попроще. И заходи первым.

Йонас толкнул дверь и буркнул, переступая порог:

– Ни о чём рассказывать не буду. Не проси.

Заслышав знакомый голос, пикси в коробке под кроватью отозвался пронзительным писком, кубарем вылетел на середину комнаты, рассыпая конфетные фантики, которые он зачем-то тащил с собой. Йонас улыбнулся, присел на корточки, и фиолетовая малявка с рыжим хохолком радостно бросился к нему в ладони.

– Привет, дуралей, - нежно сказал Йонас. – Я тоже скучал.

Лу тыкался макушкой ему в ладонь, ворковал нараспев, потом обхватил лапками запястье и прижался, заставив Йона замереть. Мальчишка расстегнул рубаху и посадил пикси за пазуху.

– Тёплый такой, - смущённо сказал он. – Как камень, нагретый солнцем. Я-то думал, всё, не увижу его больше… Пит, спасибо тебе огромное. Где ты его нашёл?

Питер понял, что смотрит на всё это, растянув рот до ушей. А и пусть! Когда получилось подарить хоть немного счастья, можно позволить себе глупо выглядеть.

– Пойдём в оранжерею, там всё расскажу. И Лу легко спрячется, если взрослые придут.

На широком подоконнике, срытом от посторонних глаз широкими листьями южных растений, было уютно. Мальчишки уселись, Лу свернулся калачиком на коленях Йонаса. И Питер рассказал, как нашёл его в лопухах. Точнее, как Офелия его привела.

– Я и не знал, что они плакать умеют, - завершил свой рассказ он. – И знаешь, Йон… Он плакал, потому что потерял тебя, а я чуть не разревелся, что тебя нашли.

– Хныксы. Пит-Цветочками-Увит и Лу-Жарит-Камбалу, - усмехнулся Йонас, поглаживая рыжий пушистый хохолок пикси. – Мне пришлось его в канаву ссадить, когда понял, что от полицаев не удрать в темноте. Они с собакой были, Пит. Или она нашла бы нас вместе с Лу, или я увёл бы её от него. Я выбрал второе. Чёрт, ребята, то, что вы оба сейчас со мной… Это половина жизни. Когда меня привезли домой, а Лу так и не пришёл, я чуть не рехнулся.

– Он всё это время жрал мои конфеты, - бодро доложил Питер. – И рисунки смотрел. Единственное, ты уж прости, его пришлось Кеву показать. Но он не выдаст.

– Он хороший малый. Хоть и евреистый еврей.

Питер подавил смешок, пощекотал махонькую пятку Лу сорванной травинкой.

– Он про тебя то же самое сказал, забавно.

– Что я еврей? – ухмыльнулся Йонас.

– Не! Что ты хороший, хоть и немец. И я ему ничего о тебе не рассказывал. Я слово держу.

Йон тряхнул светлой чёлкой, поглядел в окно. В стекло билась пчела в ярко-оранжевых чулках из пыльцы. Солнце грело ладонь, птицы выводили в кронах деревьев целые мелодии. Хорошее лето. И грусть таяла под ясным взглядом июля, как мороженое.

– Я всё равно сбегу, - глядя на плывущие над садом облака, произнёс Йонас. – Только продумаю сперва всё. А пока буду с вами. Отрабатывать штраф, который выплатила полиции моя ведьма.

– А как же Офелия? – вырвалось у Питера.

– Я обещаю что-нибудь придумать.

Питер кивнул, не зная, что ответить. Йонас подставил солнцу свежие ссадины на щеке, прикрыл зелёные, как молодая листва, глаза и тихо, твёрдо сказал:

– Какой бы паршивой мне не казалась жизнь, в ней есть ты и Лу. И ближе вас у меня нет больше никого. Ах-ха!
– неожиданно весело тряхнул волосами он.
– И мы их всех переиграем! Безо всяких пенальти в дополнительное время, Пит! Ты в меня веришь?

– Больше, чем в бога, Йон! – с жаром откликнулся Питер.

Офелия (эпизод тридцатый)

В тот день миссис Донован приехала пораньше. Йонас, Питер и Кевин сидели на мостках у пруда и поедали домашнее мороженое, приготовленное миссис Палмер. Офелия плескалась рядом, играла с пупсом и подаренной ей новой лошадкой – деревянной, с цветастыми боками, покрытой блестящим лаком. Съездить за подарком в Дувр Питеру разрешил отец. Что держать сына взаперти, раз Йонас нашёлся и всё хорошо? Наказание за ночную отлучку Палмер-младший уже получил – и хватит.

– Мороженое – пища богов! – мечтательно сказал Кевин, приканчивая третий шарик с ванилью, посыпанный тёртым шоколадом.

– Ах-ха, - согласился Йонас, щурясь на солнце. – Пит, мама у тебя богическая.

– Не «богическая», неуч, а божественная! – блеснул знаниями Кевин.

– Какая разница, смысл и так ясен, - встрял Питер. – Язык каждый год обогащается новыми словами, а старые забываются. Нам на уроках рассказывали про это.

– Кажется, слово «человечность» тоже скоро исчезнет, - сказал Йонас. – Оно слишком длинное и сложное. Его стараются запинать, куда подальше. Заменить, чем попроще.