— Хм. И к чему это все? Он нашел дома лопату? Орудие? Труп?

— Он ничего не нашел. — Винсент складывает пальцы шпилем и устало пристраивает на них подбородок. — Но он сам считает, что… мог. Мог проснуться среди ночи и покинуть лесопилку. Проскакать до Оровилла. Встретить по пути мисс Джейн и ранить ее, а потом вернуться и ничего не помнить.

— Он решил так избежать женитьбы?

— Он признался, что был задет ее холодной реакцией на предложение, ее бегством. Что места себе не находил, думал всякое, ревновал ее к другим мужчинам…

— К тебе, например? Ха.

Или к тому, другому? Что если она рассказала, когда Андерсен пытался объясниться? Впрочем, чушь. Что рассказала? Не было у нее никого, не было, кроме этого младенца…

Винсент пропускает шутку мимо ушей, а я опять отбрасываю глупую мысль. Мы пристально смотрим друг на друга, и я членораздельно произношу:

— Он бы не ускользнул незаметно и не обернулся туда-обратно за ночь. Он не носил оружия. И в конце концов, умирая, Бернфилд бы выдала его, учитывая ее явное нежелание идти замуж. Он ее не убивал, просто напридумывал ерунды и поверил сам.

— Конечно, не убивал, — ровно откликается Винс. — Он не в ладах с собственной душой, а теперь его преследуют дурные сны. Они и привели его ко мне. Скорее даже загнали.

— Сны?..

Винс поднимается и подходит вплотную. Рука ложится на мое плечо, и я помню, отлично помню этот пытливый, лихорадочный блеск глаз человека, который уже на что-то решился.

— Ему нужна помощь, возможно, именно твоя. Я могу лишь на какое-то время спрятать его и обещать общественности скорый справедливый суд. Но клянусь, — пальцы немного сжимаются, — невиновного я судить не стану, во что бы ни верили горожане. Даже если невиновный сам просит суда. Не этому ли ты учил и учишь?

Я сам учусь этому с некоторым трудом. И все же я невольно улыбаюсь, прежде чем отцепить болезненно стиснутую руку от собственного плеча.

— Это патетично, Винс, и на молитвенном собрании я непременно похвалил бы тебя за сознательность. Но сейчас только спрошу: какие, к чертовой матери, сны? Что он такое видит, что решил, будто убил собственную невесту? И чем могу помочь я?

Винсент молча отступает и указывает на дальнюю дверь.

— Я хочу, чтобы ты услышал это сам. И увидел. Идем.

За зашторенным окном, когда я оборачиваюсь, мелькает тень.

Камера просторная, там сносная койка, но юноша сидит на полу, привалившись к стене. Кажется, он дремлет: веки опущены, плечи расслаблены, и вряд ли Сэмюеля Андерсена беспокоит доносящийся откуда-то пьяный храп.

— Кольт при себе? — шепотом уточняет Винс.

— Я тебя умоляю.

Редфолл молча скрещивает у груди руки, и я сдаюсь.

— С собой. Думаешь, он нападет? Ты сам выставил его сущим агнцем!

— Я всего лишь не хочу новых неприятностей. Ни для тебя, ни для него. В какие-то моменты он… не отвечает за себя.

— Значит, я буду отвечать за нас обоих.

Винс блекло, тревожно улыбается и качает головой.

— Отвечать придется мне, если мы не придумаем, как выпутаться.

Впечатление ошибочно: стоит лязгнуть ключу, и юноша вздрагивает, открывает совершенно не сонные глаза. Отворив решетчатую дверь, Винсент не заходит внутрь — сразу отступает, потом делает несколько шагов вдоль других створок.

— Я пока обойду все и скажу пару слов старшему Дотсу. Скоро вернусь. Ты…

— Да-да, орать, если что. Непременно.

Редфолл, напоследок особенно хмуро на меня посмотрев, удаляется по коридору, а я вхожу в камеру. Андерсен — помятый, нечесаный и с устрашающими кругами под глазами — следит за мной, не меняя положения. Зрачки сужены, бледные губы беззвучно шевелятся. У юноши вправду загнанный вид, не просто испуганный. И что-то еще беспокоит меня, но я не могу этого объяснить.

— Преподобный, — выдавливает Андерсен хрипло, — я исповедуюсь позже…

— В глупости? Она не смертный грех.

Резко, но выпадом я надеюсь привести Андерсена в чувство. Тщетно: он продолжает смотреть пусто и, скорее всего, даже не понимает слов. Я опускаюсь против юноши на корточки, и он наконец реагирует: невольно подается назад. Мое лицо вызывает у него ожидаемое отвращение, как почти у любого человека, чьи кожа и глаза не напоминают снег и окровавленный лед. Я позволяю себе улыбнуться и обращаюсь к нему мягче: