Он рвется сесть, но замирает, едва я кладу ладонь на его ледяной лоб. Подсознательно я ожидаю противоположного — жара лихорадки. Может, поэтому холод пронзает до костей и возвращает иррациональное беспокойство, но связано оно уже не с неосторожным публичным признанием. Мальчика что-то терзает. И та часть меня, которая поняла это, — священник.

— Чужие глаза?..

— Я… как стекло. Стекло, сквозь которое глядит дьявол. Но больно — мне.

— Дьявол?..

— Я знаю, это он.

— Какие странные сны.

— Я убил ее, преподобный. Убил, иначе почему нечистый здесь? Во мне?

Все та же безумная гримаса, из глаз льются слезы, но он лежит бездвижно, как мертвец. Взгляд мечется теперь по моему лицу, по стенам и потолку.

— Не уходите. Он… он, наверное, испугается вас…

Дыхание тяжелое, и, поддерживая затылок юноши, я чувствую: на руку продолжает капать кровь. Ощущение заставляет вновь собой овладеть.

— Так. Поднимайся.

Он, видимо, совсем измотанный, подчиняется: позволяет помочь встать, опирается на мое плечо. Он худой, даже хрупкий, слово «стекло» кажется слишком, тревожно подходящим. На койку он падает, пачкая затертое покрывало кровью. Плевать: как только узнает отец, парня все равно переведут в камеру получше. Ах да, это Оровилл. Камеры получше здесь нет.

— Сейчас ты не будешь видеть ничего. Слышишь? Никакого дьявола, никаких мертвых.

— Я… не спал без снов четыре ночи.

Четыре ночи. Четыре ночи он видит мертвую девушку, и четыре ночи назад пропало с кладбища ее тело. Я глубоко вздыхаю и опять опускаю ладонь на его лоб.

— Да. Но сейчас — белый день. И ты поспишь.

…Я шепчу над ним молитву, пока не выравнивается дыхание. Я вглядываюсь в застывающее лицо и ищу следы того, что многие церковники, — включая и меня, — старательно отрицают. Нет, лучше не задерживаться на глупой идее, что Андерсен одержим, скорее так же безумен, как была Бернфилд с ее странными предсмертными речами. Впечатлительные дети — оба. Одна попалась какому-нибудь головорезу, другой не может это пережить. Вот. Вот как это должно быть. А все остальное я сам себе…

— Нэйт?

Винс стоит по ту сторону решетки, нервно за мной наблюдая. Наверное, у меня не жизнеутверждающий вид: я ссутулился, хмурюсь, кусаю губы не меньше несчастного парня. Я торопливо поднимаюсь и выхожу; Редфолл аккуратно, медленно поворачивая ключ, запирает камеру. Весь — одно сплошное напряжение, и никак не реагирует, когда я касаюсь его плеча.

— Мы что-то придумаем. Он ее не убивал, я за это поручусь.

— Он… — Редфолл запинается, подбирая слово, но в конце концов сдается. — Послушай, мое племя верило в…

— Злых духов? — заканчиваю за него. — Почему я не удивлен, дикарь? Выброси это из головы, у тебя и так довольно проблем. Не будем добавлять к ним бесов, ладно? Мальчик потрясен случившимся, и у него бурное воображение, вот и все. А еще он разбил сейчас затылок, нужен медик.

Винсент кивает.

— Пока я послал за его отцом. Буду обсуждать случившееся, расспрошу об этих приступах беспамятства. Черт… — он в который раз трет лоб, — надо ведь поговорить и с Генри Бернфилдом. Боюсь его реакции, скоро до него дойдут слухи. Бедная Селестина…

А если пресечь слухи о пойманном убийце другими, об одержимости, — начнется Салем. Что лучше прямо сейчас?.. Побольше трезвых голов, вот что. И я обеспечу хотя бы парочку.

— С ними могу поговорить я. Все-таки они мои прихожане, и лучше им узнать все от меня.

И девчонка. Девчонка тоже может быть там. Может, она и не важна, может, все, что я заподозрил, такая же глупость, как речи парня о дьяволе, но все же…

Винс недоверчиво и благодарно вглядывается в мое лицо.

— У тебя достаточно своих дел.

— Хм. Боюсь, если я не помогу тебе, дел только прибавится. Отпевание агнцев, усмирение разъяренной паствы, побиение грешников каменьями… в общем, по мелочи.

У меня получается улыбнуться, у него тоже.

— Спасибо. Знаешь… в сравнении со всем этим услышанное мной вчера, — будто оружейную лавку Глухого Билла ограбила крылатая тварь с птичьей головой, — кажется образцом здравых показаний. Я даже мог бы это расследовать.

— А это показания самого Глухого Билла? Он же заливает за ворот.

— У нас много кто за него заливает в последнее время…

— Значит, и тварей скоро будет видеть каждый третий. Пора привыкать.

Винс глухо смеется, качая головой, но тут же прижимает палец к губам.

— Ладно. Хватит. Пошли отсюда, тебе надо еще по-тихому убраться прочь.

Прежде чем мы покидаем тюрьму, я оборачиваюсь. Сэм Андерсен продолжает спать, но лицо его искажено страданием, сжаты кулаки. Чьими глазами он видит сейчас сны? И какие?