— Потом узнаешь, Саша. Все по мере поступления, - заверил Марат, как-то не особо успокоив.
– Для начала прекрати убегать и воспринимать меня в штыки. Это уже будет немало.

— Ты меня бил. Я должна все терпеливо сносить?

— А ты по-другому не понимаешь. Разве не так? Скажи я тебе, что хочу помочь, что бы ты сделала?
– он удовлетворенно кивнул, когда я не нашлась с ответом. Который был понятен без слов.
– Вот и я о том же. Ты уважаешь и признаешь только грубую силу, и сама это знаешь. Так чего ты хочешь? С волками жить…

— Че надо делать?
– недовольно я отмела все разглагольствования. Ближе к делу, мужик, ближе к делу.
– Конкретнее.

— Пока ты прекращаешь убегать.

Я с вызовом вскинула голову, уперев руки в бока.

— А че если нет?

— Тогда ты меня выведешь. Ни тебе, ни мне это не нужно.

Вот. Я же говорю, что он шизик. Неуравновешенный шизик. Он даже не может себя контролировать. Все это я не замедлила объяснить Марату. Тот только хохотнул, тут же слегка поморщившись от боли, и пошел к выходу.

— И на будущее, Саша. Я не потерплю, чтобы в этом доме так выражались. Поэтому по возможности постарайся убрать из своей речи всю нецензурщину, ругань, жаргон и вечное “чеканье”. Спокойной ночи.

Он закрыл дверь, повернул замок, и слышно было, как звякнула связка ключей, а потом все стихло.

Я не любила растрачиваться на эмоции. Слишком сильно чувствовать опасно, особенно на улице. На улице и так холодно, чтобы еще внутренне перегорать. Но тогда, в темной спальне, сидя на мягкой кровати, я первый раз в жизни позволила себе глухую ненависть.

Глава 3.

Человеку, росшему в культе силы, тяжело научиться уважать ум. Александра

Если у человека жизнь находится в подвешенном состоянии, то он редко когда будет строить планы на будущее. Ибо а нафиг это надо. Если посмотреть с другой стороны, то именно этим и будет заниматься человек, живущий как балансирующий на канате гимнаст, хотя бы для того, чтобы придать своей жизни стабильности и равновесия, пусть и в мыслях. Но второй вариант чаще всего перевоплощается в мечту, еще чаще - в несбыточную, и поэтому несет одни только разочарования.

Стоит сказать, что я была именно тем человеком, который никаких планов не строит, предпочитая жить сегодняшним днем. Но даже прагматичная я подразумевала, что мой комфортный плен когда-нибудь закончится. И мое “когда-нибудь” в мыслях наступало намного раньше, чем все вышло в действительности. Хотя я нисколько не сожалею, считая глупым занятием сожалеть о прошедшем. Только нервы тратить.

Пришлось признать, что Марат сильнее меня. В то время я жила по простым, диким, но таким понятным законам, одним из которых был закон силы. Что-то вроде закона дикой природы и выживаемости для меня. Одному выжить непросто. Невозможно, по большому счету. Все роли и места поделены и распределены между сильными мира сего. Поэтому около таких вот сильных - типа того же Барса, с которым я познакомилась в Москве, - и формировались группы, уважающие и признающие их силу.

С Маратом вышло точно также. Не сразу, но я признала его сильнее себя, хотя и не сдалась. Вообще сложно так четко определить, когда произошел перелом, сдвиг в сторону враждебного нейтралитета. Все лучше, чем неприкрытая вражда. Но я признала его силу, его возможности. И все, что мне оставалось на тот момент - пойти с ним или пойти против него. Хотя и так понятно, что я ничего не могу ему сделать. Значит, оставалось смириться. На время. Потому что в любой, даже маленькой стае всегда однажды найдется тот, кто бросит вызов и выиграет. Просто чтобы выиграть, мне нужно время. Чтобы стать сильнее, чтобы изучить врага - а несмотря ни на что сначала я воспринимала своего тюремщика только как врага и ничего больше.

В доме Марата воцарилось спокойствие. Я не лезла ему под руку, старательно не привлекала внимание и была тиха.

Конечно, он меня тогда не запер и не посадил на замок. По крайней мере, днем мне разрешалось выходить из комнаты, поэтому я сидела в зале и смотрела телевизор. Вечером возвращалась в комнату, и Марат щелкал замком. И так изо дня в день. Правда, теперь я не кидалась на мужчину с ножом и вообще, старалась с ним не разговаривать, объявив тем самым молчаливый бойкот.

Мое поведение Марата только смешило. И если поглядеть на эту картину как бы со стороны, с высоты моего сегодняшнего возраста, постараться взглянуть на все глазами Марата - это детский сад. Сидит вся такая побитая, болезненно-худая, бледная как смерть, почти побритая налысо девчонка, и только зло сверкает огромными глазищами, напоминающими две бесконечные бездны на узком, худом лице. Жутковато и смешно.

И другой человек, возможно, не выдержал бы такого и наверняка сорвался. Или еще что-нибудь. Но только не он. Марат даже тогда понимал меня как никто, да и глупым никогда не было. Ему хватало ума ко мне не лезть раньше времени, не жалеть меня и не пытаться втереться в доверие. И еще ему хватало ума не пытаться внушить мне доброе, вечное. Он переделывал меня, конечно, но не сразу. Да и потом, когда уже принялся за меня всерьез, не навязывал избитые идеалы. Зачем, если он сам то в них не верил?