свою вину и уверенность в том, что я близок к увольнению. Когда же выигрываем, мне

кажется, что мое наставничество не имеет к этому никакого отношения. В такие трудные

дни я задаюсь вопросом, подхожу ли для этой работы и может ли кто-то другой делать ее

лучше.

Но я боец. Я игнорирую критику и похвалы. Все, что я могу делать –

безукоризненно выполнять свою работу и стимулировать себя к совершенствованию. Мы

с Верой в очередной раз стали любимчиками папарацци, но по мере того, как проходят

месяцы, внимание больше смещается на меня и мою работу тренером, все меньше

фокусируясь на ней и наших отношениях. Прошло уже около шести недель с момента, когда наша последняя фотография была напечатана в таблоидах.

Это так же пошло на пользу и Изабель. После того, как ее семья распространяла

обо мне лживые слухи, я ожидал услышать от них больше, но они тоже свернули свою

деятельность. Не знаю, то ли Изабель наставила их на путь истинный, то ли они, наконец, поняли, что ничто не заставит меня держаться подальше от Веры. Возможно, помогло и

то, что Изабель начала встречаться с известным телеведущим. Она, несомненно, стала

более сговорчивой, когда дело доходит до моих свиданий с Хлоей Энн.

Чем больше Вера совершенствует свои испанский и приобретает уверенность в

результате своих занятий, тем крепче становится ее связь с Хлоей Энн. Они прекрасно

ладят и Вера начала ей рассказывать сказки на ночь, которые заставляют мое сердце

делать сальто.

Существует так много всего, чего я хочу. Я все еще хочу, чтобы Вера стала моей

женой и матерью моих детей. Я должен был быть уверен, что не давлю на нее и даже не

завожу разговор, боясь напугать ее. Но так продолжалось до тех пор, пока она не дала мне

то, что возродило во мне мужество попробовать снова.

Вернувшись в квартиру из Ванкувера, я обнаружил кучу пришедшей почты. Среди

нее было письмо Веры. Она отправила его за пару дней до моего приезда к ней.

Когда я нашел письмо, я спросил, могу ли я прочитать его, раз уж Вера читала мое.

Она ответила, что могу, но только если действительно в этом нуждаюсь. Я не был уверен

в том, что значили ее слова, так что положил письмо и не думал об этом после.

Затем, в один из особенно холодных мартовских вечеров, когда Вера была на

занятиях по испанскому, я почувствовал в своем сердце беспокойство, ощущение, будто

после всего она никогда на самом деле не будет моей. Вместо того, чтобы по привычке

достать свое письмо, я потянулся к ее письму.

Ее письмо было коротким, но в нем оказалось все, что мне было нужно. Она

рассказывала о том, что писала его в полночь, когда не могла уснуть, и чувствовала, будто

ее сердце прокалывают ножом. Она говорила о любви ко мне, что не может справиться с

разлукой, и сожалеет о том, что отвергла мое предложение. Она уверяла, что, оглядываясь

назад, знала, что я был искренним, и она не хотела бы быть подверженной охватившим ее

страху и тревоге за будущее, чтобы осознать, что ей следовало сказать «да».

Она хотела сказать «да». Да – браку, детям, всему.

Это письмо спасло меня той ночью и спасало каждой следующей. Ее красивые, простые, нежные слова проложили свой путь глубоко в мою душу и продолжают там

расцветать.

— Это выглядит знакомо, — произносит Вера, возвращая к себе мое внимание. Она

смотрит на придорожный знак, указывающий оставшееся расстояние до Саламанки. — Я

была здесь раньше.

Так и есть, но я не отвечаю.

Тем не менее, по прошествии еще одного часа она начинает ерзать на сидении, ее

глаза расширяются и загораются.

— О, Боже мой, — говорит она, — я знаю, куда ты меня везешь.

— Долго же ты соображала, — бросаю ей с улыбкой.

— Лучше поздно, чем никогда, — реагирует она. — Акантиладо! — Затем ее глаза

темнеют, а лицо мрачнеет. — Мы едем в Лас Палабрас?

Я киваю.

— Мы останавливаемся в том же отеле, в котором были во время программы, но

они не проводят здесь курсы в этом году. У нас не будет необходимости видеть ни одного

из придурков, позволивших тебе уйти, не волнуйся об этом. Здесь только я и ты.