– Влипли, – сказал Стас мрачно, когда папа выскочил из комнаты. – В Департаменте нас в плену держали, сфинксы нас похищали, египтяне нас казнить хотели, теперь только в психушку лечь, и тогда уже будет полный букет.

– Лично я в психушку не собираюсь.

– Я тоже. Но что делать? – Он растерянно глянул на меня.

– Давай станем нормальными, – предложил я.

– Не, не выйдет. Потому что тебе уже и пытаться без толку, а я и так нормальный.

– Кончай острить, каракуц бесхвостый, – разозлился я. – Нашел время. Давай будем делать вид, что ничего не было – ни Венеры, ни Египта. Тогда никто не подумает, что мы сумасшедшие.

В этот момент в коридоре раздался звонок телефона. Странно: это папа должен был звонить, а не наоборот. К тому же время позднее.

Но мои мысли перебил Стас:

– А как мы папе с мамой про одежду объясним?

– А никак. Будем говорить, что мы ее еще днем испачкали и порвали, а за ужином они этого не заметили. В такое поверить все-таки легче.

– И что, никому никогда ничего не рассказывать?

– Думаю, да.

– Потому что нам никто не поверит?

– Никто.

– Никто и никогда?

– Соседи по палате в психушке поверят! – разозлился я.

Стас замолчал. Но ненадолго.

– Да, ты прав, – кивнул он обреченно.

И тут в комнату ворвался папа. Сев на стул, он обалдело посмотрел на нас.

– Звонили из музея, – сказал он. – Сторож. Он услышал шум в запаснике. Спустился туда, а глыбы нет. А на ее месте лежит серебряный сфинкс. Выходит, все, что вы тут несли, – не бред? Выходит, ваша одежда состарилась? Точно? – Он переводил испытующий взгляд с меня на Стаса. Как же все-таки здорово, что папа у нас такой прогрессивный.

– Ну, чего молчите?

– Костя, – посмотрел на меня Стас, крыша у которого продолжала активно ехать. – Костя, ау нипа, ламабай ля-ля? [30]

– Молчи, если хочешь, – огрызнулся я по-русски. И принялся заново все рассказывать папе. Только подробнее и понятнее.

Когда я закончил, папа долго сидел, обхватив голову руками. Потом сказал:

– Хорошо, что о вас заботились, чтобы беды не вышло. Хорошо.

Стас осторожно спросил:

– Так ты нам веришь, пап?

– Верю, – торжественно сказал папа. – Но больше никто не поверит. Даже мама. Доказательств-то нет, машина времени улетела…

– А Шидла?

– Что?

– Ну, сфинкс наш. Он ведь живой… ну, не совсем живой, но и не совсем мертвый. Он в музее лежит.

Папа подскочил и испустил сдавленный вопль. Потом ловко метнул в Стаса его одежду, а в меня – мою.

– Бежим в музей, чтобы быстрее сфинкса увидеть, чтобы первооткрывателями стать. В окно лезем, чтобы мама не услышала, чтобы объяснять не пришлось… – Папа набрал полную грудь воздуха и торжественно закончил: – Чтобы не задерживаться!

В таком состоянии папа для споров не приспособлен. Мы со Стасом быстро надели свои обноски и вслед за ним выпрыгнули в окно. Папа стоял на тротуаре, приплясывая от нетерпения. На нем были лишь штаны от трико, пузырящиеся на коленях, и тапочки на босу ногу. Но это его не смущало.

– Бежим, – велел папа, и мы побежали. Нами овладел азарт: здорово все-таки будет вновь увидеть Шидлу, пусть и в засушенном состоянии.

– А ключ от музея у нас, – похвастался я. – Вот. Можно сторожа не беспокоить, через служебный ход пройти.

– Знаю, что у вас, – на бегу ответил папа. – Как бы вы иначе в музей попали. Думаете, папа у вас совсем дурак?

Папа по-детски подпрыгнул на бегу и торжествующе закончил:

– Нетушки! Не совсем!

Дальше мы бежали молча. Войдя в музей, папа сразу защелкал выключателем, но свет не горел.

– Наверное, из-за старта машины времени все пробки перегорели, – предположил Стас.

– Возможно-возможно, – рассеянно сказал папа. Он двинулся в темноту, а мы пошли следом, ориентируясь по его шагам. Но папа пошел не в египетский зал, а в зал девятнадцатого века. Там он снял с экспозиции керосиновую лампу, быстрым шагом направился в свой зал доисторического периода и вытащил из шкафа графин с маслянистой жидкостью. Мы знали, что на графине написано: «Нефть».

– Нефть, нефть… – раздраженно сказал папа. – Где я им нефть найду? У нас не Баку и не Уренгой. Керосин тут… Но это даже хорошо.