Она скоро вернулась, но не одна, а с врачом — молодым, плотным, широкогрудым, в запятнанном кровью халате, в белой шапочке. Оба торопились, и девушка даже не посмотрела на Николая, проходя в класс.

Удивившись, он заглянул туда через дверь, Маша и доктор стояли в дальнем углу комнаты, заставленной носилками, на которых покоились раненые. Хирург что-то говорил, затем присел на корточки, и девушка наклонилась над ним. Вдруг она закрыла рот рукой, будто удерживая крик. В палате было светло, и Николай только теперь заметил, как бледна Маша. Он вытягивал шею, чтобы разглядеть человека, лежавшего в углу, но это ему не удалось. Врач, выпрямившись, достал папиросу и, разминая ее в пальцах, пошел к выходу. Николай отпрянул от двери, она распахнулась, и хирург, обернувшись назад, громко сказал:

— Приготовьте его… быстро!

Он направился с папиросой к печке, и кто-то подал ему на щепке уголек.

— Самая страда у вас теперь, товарищ военврач, — любезно проговорил рябой сержант.

— М-гу, — промычал хирург, прикуривая.

Маша опять выбежала из класса и вновь через минуту появилась в сопровождении другой сестры — полной, белокурой девушки. Уланов подался было к Маше, чтобы заговорить, но она не задержалась. Только спутница ее, недоумевая, посмотрела; на Николая… Вскоре его самого повели к врачу, и он не видел, как выносили из палаты раненого…

С каждым часом в медсанбате становилось все больше людей… Ливни размыли дороги, и эвакуация раненых в тыл происходила очень медленно. Между тем с боевых участков прибывали новые санитарные обозы, подходили нестройные группы солдат. Когда Николай вернулся, его место у печки было занято, и, потоптавшись, он прислонился к стене.

— Ну, как у тебя? — спросил сержант.

— В госпиталь посылают, — хмуро ответил Николай, уклоняясь от подробностей. Хотя он и не ощущал теперь особенной боли, врач, подозревавший трещину в кости, направлял его дальше на исследование.

— Попутчиками будем, — сказал сержант.

Он был занят неожиданным делом: мастерил куклу из пучка соломы и обрывков марли. Девочки, все еще сидевшие у его ног, искоса следили за ее быстрым возникновением. У куклы было уже длинное узкое туловище, на котором сидела забинтованная голова; прямые руки человечка простирались в стороны.

— Да что у тебя такое? — спросил сержант.

— Нога вот… — ответил Николай сердито.

— Осколок, пуля? — поинтересовался светлоусый солдат.

— Нет, поскользнулся…

— Бывает… Перед наступлением обычно, — неопределенно сказал сержант.

Дрова в печке прогорели. Дымные тени густо бежали по тлеющим углям, и казалось — угли шевелятся, меняясь в оттенках. Легкие синие огоньки газа порхали над их живой, светящейся россыпью… Сержант, порывшись в печке, достал потухший уголек и нарисовал на марле глаза-точечки, нос и рот; подумав, добавил высокие изогнутые брови, от чего лицо куклы приняло удивленное выражение. Явившись в мир и увидев своего создателя, она как будто изумилась раз и навсегда.

— Как звать ее будем? — серьезно спросил сержант, вручая куклу младшей девочке.

Та обменялась с сестрой взглядом, полным снисхождения к странным забавам взрослых людей.

— Наташкой или Анютой?.. Тоже хорошее имя…

— Ну и что ж, — сказала старшая безразлично.

«Можно и Анютой, если вы хотите этого…» — было написало на ее лице. Подержав куклу в руках, видимо для того лишь, чтобы не обидеть доброго человека, девочка в ватнике посадила ее на пол.

Из глубины коридора приблизились носилки, за ними шла Маша. Опередив санитаров, она пробежала мимо Уланова, коснувшись его халатом, и открыла дверь в класс. Носилки свернули туда, и Николай узнал своего комбата. Голова Горбунова безвольно покачнулась на покосившейся подушке, и Николай вскрикнул, испугавшись, что раненый упадет… Почему-то сильнее всего Николая поразило то, что старший лейтенант оброс светлой бородой; нитка от бинта, зацепившись за волосы, лежала на его стиснутых губах… Маша пропустила носилки в класс, вошла сама, и дверь за нею захлопнулась.

— Когда нас отправят, не слыхал? — спросил у Николая боец с перевязанным лицом, и юноша недоуменно посмотрел на него, не поняв вопроса.

— Еще насидимся здесь, — проговорил сержант.

— Не дорога, а наказание, — хрипло сказала старшая девочка. — Ни проехать, ни пройти…

— Машины буксуют… — добавила вторая, подняв на сержанта голубые глаза.

Полная, рослая девушка показалась в дверях палаты, и сержант окликнул ее:

— Сестрица, помогли чего старшему лейтенанту?

Голикова тщательно притворила за собой двери.

— Ох, товарищи, такая беда! — ответила она довольно спокойно.

— Помирает? — спросил светлоусый солдат.

— Не стали оперировать, — пояснила Клава, — посмотрели только и сказали, чтоб назад несли. — Она покачала сверху вниз головой, как бы прощаясь уже с Горбуновым.

«Комбат умирает!.. — ужаснулся Николай. — Как это случилось? И что с моим батальоном?» — впервые, кажется, подумал он так — безотносительно к своей личной судьбе. Оказывается, он до сих пор был озабочен преимущественно своим участием в войне, — на остальное у него как-то не оставалось времени. И это открытие ошеломило Николая.