— Даю тебе полчаса на всю организацию, — напутствовал генерал Луконина.

Он распорядился также снестись со штабом, вызвать сюда, в медсанбат, начальника оперативного отдела, телефонистов и офицеров связи.

Пока оборудовали во флигеле новый КП армии, генерала пришлось положить в общей палате. «Пятый класс», — прочел Рябинин на остекленных дверях комнаты, куда его принесли. Лежа в узком проходе между двумя рядами носилок, он некоторое время осматривался. И бойцы, приподнимаясь на своих низких, тесно составленных ложах, также безмолвно глядели га командарма. В раскрытых дверях толпились те, кто ожидал эвакуации в коридоре.

— Здравствуйте, товарищи красноармейцы! — громко, приветливо проговорил Рябинин.

— Здравия желаем, — ответило несколько голосов.

Рябинин улыбался, находясь в том приподнятом состоянии, какое сопутствует смелым решениям. Мысль о том, что, вопреки обстоятельствам, он — и никто другой — начнет сражение, столь заботливо им подготовленное, радовало генерала. Но выжидающе, с каким-то неопределенным любопытством смотрели на него солдаты. Белели их перевязанные головы, руки, ноги, и поэтому особенно темными казались лица людей — грязновато-серые или синие, коричневые, землистые или багровые от жара.

— Поднимите меня… Дайте еще подушку, — попросил командарм молодого хирурга, оставшегося в палате. Он испытывал все же некоторое затруднение оттого, что не стоял, разговаривая с бойцами, а лежал среди них.

— Что, товарищи? Как вас приняли здесь? — спросил Рябинин, когда его усадили на носилках.

— Благодарим!.. Хорошо приняли, — ответили два-три человека.

— Накормили? Чаю дали?

— Так точно… Благодарим… — проговорил светлоусый большелобый солдат.

Он стоял в дверях, держа на весу забинтованную ногу, обхватив за шею рябого сержанта с нетрезвыми как будто глазами.

— Да ты садись, садись… — сказал генерал.

Кто-то из санитарок подал табурет, и солдат запрыгал к нему на одной ноге, поддерживаемый сержантом.

— Покорно благодарим, — повторил он, усаживаясь.

— Давай знакомиться, — сказал командующий. — Какой части? Как зовут?

Красноармеец снова попытался встать, но Рябинин замахал рукой.

— Рядовой Никитин, второй роты, первого батальона, двенадцатого полка, — выпрямившись на табурете, привычно доложил боец.

— Так это у вас Горбунов командиром? — вспомнил Рябинин.

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант. Был покуда у нас…

— А… понимаю… — помолчав, сказал командующий.

Проследив за взглядами солдат, направленными в дальний угол, он увидел там на крайних носилках медно-красный, утонувший в подушке профиль молодого комбата. «И он здесь!..» — со странным, сложным чувством сострадания и досады подумал генерал, припоминая свою недавнюю, единственную встречу с Горбуновым.

— Помирает комбат, — громко сказал рябой сержант.

— Что с ним? Куда он ранен? — спросил Рябинин, повернувшись к врачу.

— Разрыв подключичной артерии… гематома… — тихо, как бы по секрету, заметил хирург.

— Жалко Горбунова, — искренне, с силой произнес генерал.

— Душевно жалко, — подтвердил Никитин.

Командарм снова посмотрел в сторону старшего лейтенанта. Профиль его с запавшим, закрытым глазом четко рисовался на свежей наволочке. Девушка, почти девочка, с очень бледным лицом сидела около Горбунова, прислонясь спиной к стене, пристально глядя на генерала.

— Как у вас дело было? — спросил он. — Давно вы из батальона?

— Одно название — батальон… Там и роты теперь не осталось, — сказал сержант.

— Наших тут целая рота наберется, — добавил Никитин.

Он приподнял свою раненую ногу и, поморщившись, перенес на другое место: видимо, он никак не мог найти для нее удобное положение.

«Так это все бойцы из батальона Горбунова», — подумал командарм. И то, что он очутился среди людей, направленных им в заведомо безрезультатный бой, вдруг обеспокоило его.

— Разрешите… товарищ генерал… — послышался невнятный, сдавленный голос.

Рябинин обернулся и слева от себя увидел большой марлевый шар. В первое мгновение генералу показалось, будто человек сидит к нему спиной, потом он понял, что лицо раненого было наглухо забинтовано. Только красные уши да узкая щель, оставленная для рта, темнели на белоснежном фоне повязки.

— Я слушаю, — сказал командарм.

— Отправить меня надо… — промычал раненый, с трудом двигая стянутыми губами… — Может, что сделают мне… если вовремя захватить… — Он осторожно положил серую руку на бинт, на то место, где были недавно его глаза.