Остановившись у пролома в бруствере, развороченном снарядом, комиссар выглянул наружу. Над ровной, иссиня-черной гладью разлива поднялся уже большой багровый месяц. Его как бы поддерживали на весу тонкие ветки полузатонувших деревьев; в темной глубине воды колебалось его пылающее отражение.

— Красиво как! — прошептал за плечом комиссара Уланов.

Комиссар озабоченно смотрел на волну ленивого прибоя, шевелившуюся почти на уровне его глаз. Вода заметно прибывала и каждую минуту могла хлынуть через пролом.

— Настоящий Рерих… Помните, товарищ старший политрук? Есть у него такая картина… — проговорил Николай.

Лукин изумленно оглядел юношу. «Уж не шутит ли он надо Мной?» — заподозрил старший политрук.

— Что-то очень русское есть в этом раздолье… Что-то из «Слова о полку Игореве»… Ведь правда? — продолжал Николай.

Как и все защитники окопа, он видел многочисленные опасности, обступившие батальон, но не придавал им значения. С момента, как он бежал из медсанбата, его не покидало уже восторженное, немного умиленное, чувство. Победа над своими слабостями словно ослепила юношу, равно удивлявшегося и самому себе, и окружающим. Его вера в людей теперь была безгранична и не оставляла места для страхов.

— Смотрите, смотрите! — закричал Николай, показывая рукой, и Лукин быстро оглянулся.

Черная изогнутая коряга, плывшая вдалеке, разделяла надвое отражение лунного серпа: обломанный сук на ней был похож на силуэт человека.

— Как будто в лодке кто-то сидит… — громко сказал Николай, очарованно вглядываясь.

Лукин круто повернулся к нему, сверкнув единственным стеклышком в очках.

— Ну, вот что… Позовите мне Егорова, командира взвода, — приказал комиссар, так как надо было немедленно укрепить и поднять старый бруствер окопа.

— Слушаю! — выкрикнул Николай.

Лукин и он уже подходили к своему блиндажу, когда неожиданно со стороны немцев донесся протяжный, слабый крик:

— Ива-ан! Ива-ан!

В окопе разом все стихло: люди у бойниц замерли, прислушиваясь.

— Ива-ан! Иди к на-ам!.. У нас во-одка есть… — долетел из темноты голос, правильно, хотя и с акцентом, произносивший русские слова.

— Вот идиоты! — возмутился Николай.

— Ах, сволочь, соблазняет! — послышалось в глубине окопа.

Лукин торопливо вскинул автомат, и Николай, следуя примеру комиссара, поднял винтовку. В ту же секунду темная фигура метнулась рядом и закарабкалась по стенке окопа.

— Куда? — крикнул старший политрук.

Боец слегка приподнялся над окопом и сложил рупором руки.

— Фриц, иди к на-ам! У нас русская горькая… Покрепче будет… — раздался пронзительный, звенящий тенор Двоеглазова.

В окопе засмеялись, и кто-то с удовольствием выругался.

— Ива-ан! Не бойся… Хле-еба дадим… — снова прозвучало из мрака.

— У нас са-ало есть! — надсадго закричал Двоеглазов.

— Ловко! — фыркнув, пробормотал Николай.

Двоеглазов обернулся к товарищам и торопливо зашептал:

— На голос бейте, на голос…

— Ива-ан, сдавайся… У нас хорошо! — продолжал уговаривать немец.

Блеснули три-четыре вспышки, захлопали выстрелы, и Двоеглазов отчетливо произнес:

— Я тебе не Иван, а Иван Иванович.

Лукин повесил на плечо автомат и подошел к бойцам.

— Хорошо побеседовали, товарищи! — сказал он.

— Обменялись мнениями, — отозвался Двоеглазов.

— Провоцируют они нас, — продолжал старший политрук. — Видно, самим солоно приходится.

— Да и нам не сладко, — сказал Кулагин. Он стоял рядом с Улановым, и тому было слышно хриплое, частое дыхание солдата. — Поглядите, товарищ комиссар… — кивнул он на противоположную стенку окопа.

Там из-за края бруствера выглядывал посветлевший желтый месяц… Быстрые струйки воды вились по насыпи: набухали, поблескивая, бесчисленные капли.

— У вас большая семья? — спросил комиссар.

— Небольшая, — неохотно ответил Кулагин.

— Кто же именно?

— Сыновья у меня… Двое…

— Вот и выходит, что нам крепко держаться надо, чтобы защитить ваших сыновей… — сказал Лукин.

— Понятно… Нам уже объясняли, — сумрачно проговорил Кулагин.

«Почему он злится?» — огорчившись за комиссара, подумал Николай. Ему так хотелось, чтобы все в эту ночь хорошо, доверчиво относились друг к Другу.

— Из дома часто пишут? — спросил старший политрук, словно не замечая тона Кулагина.

— Пишут… Как же, пишут… — В темноте белели круглые глаза солдата. — Разрешите узнать, товарищ комиссар: может, и пособия семье не выдадут?

— То есть как не выдадут? — не понял Лукин.

— Потонем мы здесь до одного, никто и не узнает, куда я девался… Может, в плен попал.

— В полку дознаются… — сказал Двоеглазов.

Внезапно из расположения немцев донесся тот же протяжный крик, несколько правее, чем раньше: