«Я должен выслушать… должен…» — твердил он себе.

И хотя лицо его, большое, угловатое, с седой щетинкой надо лбом, почти не изменилось, — отчаяние его было безграничным, так как он перестал слышать… Лейтенант отступил на полшага, выпрямился, и командующий понял, что офицер действительно замолчал. Надо было что-то ответить ему, но генералу так и осталось неизвестным донесение Богданова.

— Да… И что же? — проговорил он громко, потому что дольше безмолвствовать было нельзя.

Услышав свои собственные слова, он обрадовался… Но он заметил растерянность на лице докладывавшего ему офицера и пристальный, сумрачный взгляд Волошина. Поэтому он еще раз попытался убедить свидетелей своей слабости в том, что ничего особенного не произошло.

— Дайте мне… карту… — попросил он.

Держась одной рукой за ящичек телефона, Рябинин разостлал на одеяле шумящую бумагу. Пальцы его, утолщенные на концах, как у людей физического труда, мелко дрожали. И Волошин отвернулся, чтобы не видеть этого.

— Так… так… — повторял генерал, стараясь выиграть время…

«Что же случилось у Богданова?» — думал он, сосредоточенно глядя на карту… Прошла минута, две, три, а он все молчал, силясь скрыть от других свое несчастье.

Волошин шепотом приказал адъютанту увести офицера, потом наклонился к Рябинину.

— Отдохните, Сергей Антонович… Отдохните, дорогой!.. — проговорил он с неловкой ласковостью. — Дайте мне карту… Устали вы…

— Как, уже?.. — слабо спросил генерал. Плохо поняв слова Волошина, он почувствовал, что все самое страшное сейчас совершилось.

— Лежите, я пришлю врачей, — сказал комиссар.

«Что у Богданова? Неужели не прошел?» — хотел спросить генерал, но не успел — комиссар прикрыл уже за собой дверь.

Рябинин повалился на подушки и в первый раз застонал — коротко, негромко, как будто страдания его ждали часа, когда, наконец, он сдаст командование…

Маша Рыжова дождалась генерала Юрьева в коридоре школы. Профессор шел в операционную, и раненые приподнимались ему навстречу; десятки глаз провожали его легкую фигурку. Маша выступила вперед и, стукнув подкованными сапогами, замерла, потом вздохнула.

— Товарищ генерал-майор, разрешите… — неожиданно прозвучал и оборвался ее высокий, певучий голос.

— Да… — негромко сказал Юрьев.

Слабо порозовев, не сводя с профессора глаз, девушка попросила осмотреть старшего лейтенанта Горбунова.

— Почему вы ко мне обращаетесь? — без раздражения, но сухо спросил генерал.

— Я уж ко всем обращалась… — тоскливо призналась Маша.

— И что же?

— Говорят, ничем нельзя помочь… Я просила вам его показать… Говорят — не надо.

— Что же я могу сделать?.. — спросил, не повышая голоса, профессор.

Маша не ответила, растерянно глядя на него.

— Идите к себе, Рыжова, — хмуро приказал врач, сопровождавший Юрьева, молодой, с черными полубачками.

— Сейчас… — пролепетала девушка, но не шевельнулась.

И так как Юрьев не мог пройти, пока она загораживала дорогу, он осведомился у врача:

— Что с ним такое, с Горбуновым?

Он слегка пожал плечами, выслушав ответ, и девушка ахнула.

— Можно еще помочь, можно!.. — заклиная, проговорила она, и генерал неожиданно улыбнулся. — Горбунов людей в атаку поднимал… Его из-за симулянта ранило…

— Кто он вам, этот старший лейтенант? — полюбопытствовал Юрьев.

— Никто, — поспешно сказала Маша.

— Ваше бескорыстие делает вам честь…

Глаза Маши наполнились слезами, от чего как будто осветились изнутри. Юрьев с удовольствием смотрел теперь на нее.

— Как вас зовут, великодушная девушка? — спросил он.

— Машей звали…

— Звали? А теперь?..

— Сестра, сестричка… — задрожавшим голосом ответила она.

— Не везет мне сегодня у вас, — пожаловался Юрьев врачу. — Как же нам быть с Горбуновым?

— Мы полагали, что уже бесполезно показывать его вам, — пояснил молодой хирург.

Юрьев промолчал, почувствовав себя задетым. После неудачи, постигшей его утром, он был особенно чувствителен ко всему, что, может быть, намекало на нее.

— Товарищ генерал-майор!.. — только и сумела вымолвить Маша, подавшись к профессору.

— Хорошо, — сказал он, любуясь девушкой. — Покажите мне вашего «никто».

— Сейчас! — крикнула Маша.

Однако только к полудню удалось ей проводить Горбунова в операционную. В открытые двери Маша еще раз увидела Юрьева, которому сестра надевала перчатки. Потом двери закрылись, и девушка ощутила внезапное бессилие. До последней минуты она деятельно боролась за Горбунова, теперь он находился уже за пределами ее забот.