– Чему тут нравиться?! Трава какая-то понатыкана.

Слышал бы его Матвей, который ждал двадцать минут, пока ему соберут и упакуют этот букетик! А Женька не унимается, отлепляется от стены, выхватывает из вазы цветы и, усевшись на диван, начинает обрывать лепестки ромашки.

– Любит, не любит, плюнет, поцелует…

Марина бросается спасать вверенный ей букет, но Женька поднимает его вверх и перекладывает из одной руки в другую, явно издеваясь над бедной Маришкой.

– Ап! Ну зачем он тебе, куколка? Хочешь, я тебе пылесос подарю? Веник – это так несовременно.

Марина, пытаясь достать цветы, спотыкается о вытянутые ноги своего мучителя и как подкошенная падает прямо на него. Я даже отсюда вижу звёздочки, которые посыпались из её глаз от столкновения с чугунной Женькиной башкой.

– У-у-у! – взвывает она.

Женька, вмиг посерьёзневший, испуганно отстраняет её голову и, отшвырнув букет, начинает рассматривать лоб на предмет шишки:

– Прости, куколка! Где болит? Не плачь! Давай я за льдом схожу!

Но отважная Марина и не думает плакать: продолжает лежать на нём и не может отвести затуманенного взора от его глаз. Женька сглатывает ком и переводит свой взгляд на её губы. Судорожный вздох из двух грудей одновременно, тихий женский стон и мужской победный рык сообщают, что лучше мне попрощаться с ними обоими при помощи смс.

Как только поезд входит в пригород Дюссельдорфа, мой телефон оживает и весёлым голосом Маркус Штайн сообщает, что он будет встречать меня на вокзале. Мне пришлось брать с собой два чемодана с одеждой и обувью, ведь путешествие поездом гораздо длиннее авиаперелёта, да и в Германии мне придётся провести несколько дней. Марина сказала, что для возвращения заказала мне билет на самолёт с открытой датой. Что ж, по крайней мере, здесь есть Маркус, который прекрасно говорит по-русски. Значит, мне будет с кем поболтать.

Младший Штайн встречает меня широченной улыбкой и крепкими объятиями, явно наплевав на то, что у немцев так не принято. Тут же сообщает, что жить я буду у них дома.

– Я бы прекрасно чувствовала себя и в гостинице, – смущаюсь я.

Но Маркус крутит головой:

– Мама нас не поняла бы.

Ужин с отцом и сыном Штайнами, а также вдовствующей сестрой Дитриха фрау Лорой перешёл в приятную беседу в гостиной. А на ночь меня устроили в уютной спальне, правда, великоватой для одного человека. Что ж, у богатых людей свои представления о комфорте.

За завтраком я поинтересовалась, во сколько мы поедем смотреть объект. Маркус спросил у отца. Тот слегка смутился и что-то ответил.

– Дело в том, – перевёл Маркус, – что вилла расположена в пригороде Майнца.

Я попыталась представить себе карту Германии, которую изучала в интернете несколько дней.

– Ого! Это же намного выше по Рейну. Зачем она вам?

– Это недвижимость, – пояснил Маркус. – У нас также есть дом в Мюнхене и квартира в Берлине. Можешь рассказать Веронике, что я довольно богатый жених. Возможно, она всё-таки согласится приехать к нам в гости.

– Не поможет, – рассмеялась я. – Это же РУССКАЯ женщина! Лучше я скажу ей, что отец лишил тебя наследства, ты живёшь в шалаше на берегу Рейна и голодаешь. На следующий день она примчится сюда с кастрюлькой пельменей.

– Тогда скажи ей ещё, что я простудился в своём шалаше: хочу, чтоб она примчалась не на следующий день, а прямо сегодня, – совершенно серьёзно ответил Маркус и погрустнел.

Эк тебя зацепило, милок! Твой «фатер» как в воду глядел!

Большой круизный теплоход сверкал огнями, как ёлочка. Я удивилась тому, что мы потеряем столько времени на дорогу, но Дитрих напомнил, что когда-то, при первом знакомстве, обещал показать красоты Рейна и его прибрежных замков.

– Отец говорит, что ты здесь не только по работе – ты наша гостья, -пояснил Маркус.

Мне выделили просто потрясающую каюту на верхней палубе с открывающимися на балкон французскими окнами. По тому, как особенно предупредительны были со мной два стюарда, переносившие мой багаж, я поняла, что далеко не все каюты были того же класса, что и моя. Понимаю, конечно, что миллионер не поместит свою гостью в эконом-классе, но это помещение чересчур шикарно для меня, привыкшей к своей деревянной кровати-полуторке, а не к четырёспальному сексодрому на полкаюты. Я тут просто потеряюсь.

Маркус довёл меня до двери и попрощался до ужина, пообещав зайти за мной в восемь и проводить в ресторан. Офигеть!

Перед самым уходом он взял мою руку в свою, поцеловал её и задумчиво посмотрел мне в глаза:

– Verzeih mir, Alice! Ich w"unsche dir Gl"uck.

Я, конечно, ничего не поняла, покивала, улыбаясь, как дурочка, и закрыла за ним дверь каюты.

Так мне что, наряжаться надо? Я как-то для ресторана ничего и не взяла.

Не успела я эту мысль додумать, как раздался стук в дверь, и на пороге появился сияющий стюард. В руках у него был чехол с одеждой, который он аккуратно положил на кровать. Я начала объяснять, что это не моё, что он ошибся каютой, но тот только улыбался и повторял одно слово – «Geschenk». Потом поставил рядом с кроватью большой бумажный пакет и удалился. Пока не забыла, как звучит это загадочное слово, ввела его в голосовой поиск-переводчик. Хм… «Подарок»… Странные всё-таки эти немцы: не стесняются дарить одежду практически чужой женщине. Но надеть придётся: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Да и в ресторан в той одежде, которую я взяла для дороги и работы.