Потом потный Дед Мороз загреб меня ручищей под свой узкий расшитый золотом фартук, и я, сам того не ожидая, оказался на исповеди.

— Исповедь, святое таинство, — зашептал священник, словно в шалаше. — Если покаешься при мне в грехах, то бог простит тебя, а если что-нибудь скроешь от бога, то все грехи твои только усугубятся и тогда уже спастись будет очень сложно. Говори, какие грехи совершал.

Молчу. Слово вымолвить не могу.

— Ну, совершал или не совершал?

— Совершал, — выдавил я.

— Какие?

— Страшные.

— А именно?

— Стыдно.

— А ты не стыдись. Говори. Что теперь поделаешь…

— Я извращенец.

— Как это так? — встрепенулся священник, нахмурился и с христианской непосредственностью пукнул. Этот обмен неожиданностями чудотворно раскрепостил меня как исповедника.

— Я же говорю, стыдно, — подтвердил я, поймав его на изумлении.

— А что за извращение? — поинтересовался он, как-то неловко переминаясь на ногах.

— Вы такого еще не слыхали.

— Слушай, я вот тут двадцать пять лет стою и такое слыхал, что тебе и в голову прийти не может. Так что хватит, говори или оставайся навсегда грешником.

— Я покаюсь в этом только перед смертью.

— А откуда тебе известно, когда ты умрешь? Может, тебя по дороге домой трамвай переедет. И что тогда?

— Тогда унесу эту тайну с собой в могилу.

— Грехи в могилах не остаются, они за тобой в ад потянутся.

— В ад?

— А ты думал! Ты когда-нибудь слышал, чтобы извращенцы Царство Божие наследовали?

— Нет.

— Вот и я не слышал. Так что говори давай.

— Не могу.

— А еще в алтарь собрался. Алтарь это самое святое место на земле. Почти что Царство Небесное. Туда без покаяния и входить-то нельзя. Вот если скажешь и покаешься, бог тебя сейчас же полностью очистит от всей скверны, и ты снова будешь с чистой совестью.

— И в алтарь можно будет?

— Говори давай!

— Я согрешил с носком.

— Как это?

— Ну, я же не могу вам здесь это показать.

— Ну ты даешь. А почему именно с носком, а не с шапкой или утюгом?

— Вы что, с ума сошли! — шепотом возмутился я. — Как можно согрешить с утюгом? Ну, короче, я вам сказал, теперь давайте отпускайте мне грехи.

— А ты не врешь? Может, у тебя есть еще какие-нибудь более тяжкие грехи?

— Я других не помню, но тяжелее этого точно нет.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Ну смотри, если соврал или утаил чего, тогда будет еще хуже, чем до исповеди.

И тут он вылез из-под фартука, выпрямился надо мной и положил ручищи мне на голову.

— Подождите! — пискнул я.

— Ну что еще?

— Я компас в школе украл.

— Ну-у?! — изумился он. — Придется вернуть.

— Не могу. Стыдно.

— Тогда я твои грехи отпустить не могу.

— А можно я его тайно подброшу?

— Вот это можно, — повеселел священник. — Тайно взял, тайно вернул. Еще что-нибудь вспомнил?

— Нет, больше ничего.

— Тогда молись, чтобы господь простил тебя.

Отпустив мне все грехи и превратив меня снова в нормального пацана, он дал мне поцеловать крест и провел через небольшую украшенную иконой дверь, за которой мне открылось странное во всех отношениях царство.

Какая-то колдовская лаборатория. Атмосфера затаенная. Все из бронзы, меди или зеркального золота. Кругом дворцовая старина. Никто на мое появление внимания не обратил, только мальчик старше меня в черном фартуке, стоявший лицом к открытому стенному шкафу, на мгновение обернулся и бросил на меня недобрый взгляд.

— Вот это алтарь — святая святых церкви, — объявил мне священник. — Нужно относиться к этому месту со страхом и благоговением.

Меня сразу же охватили страх и благоговение. Если б я раньше знал, что здесь творится! Я думал, что здесь совсем по-другому.

По длинному странно обставленному помещению высотой с трехэтажный дом сновали с книгами священнослужители в поблескивающих длинных одеждах. Откуда-то сверху доносилось быстрое, но жалобное пение женского хора, на трех высоких украшенных парчовыми скатертями постаментах возвышались стеклянные пирамиды с серебряными куполами. За постаментами поблескивали синие лампады, установленные на ветвистых подсвечниках. Мягкое сочетание таинственных жужжаний мерно заполняло и растворялось в необычном пространстве. Пухлый священник натягивал широкий рукав рясы на решетку высокого стоявшего на полу вентилятора, отчего пышные одежды на нем надувались и трепетали, как колпак тряпичного флюгера. Розовое потное лицо батюшки выражало блаженство.