«Говорят, королева ждет наследника» - шептала одна молодая девчушка своей подружке. Та округлила детские, глупые глаза. Обе шли с базара, неся в корзинах фрукты. Головы их были прикрыты шляпками, а платья нежных синего и алого цвета, струились по телу, по силуэту тонких ножек. И да, девушек я тоже давно не видел.

Что-то бешеное забилось в моем сердце, я словно сошел с ума, опьянел, как недавно от странных ягод на востоке, которые Алма запретила мне есть.

Столько лиц, столько эмоций, смеха. Все они – как я! С каждым захотелось поздороваться, пожать руку, спросить, как они тут жили последние пять лет.

Может, здесь есть моя семья? Нет, я не хочу возвращаться в нее, но очень хочется увидеть похожих людей.

И я пошел на базар. Эти улицы не казались мне знакомыми, но инстинктивно ноги принесли мое тело прямо к первым прилавкам с хлебом и платками. Эх, были бы у меня деньги, я бы купил что-нибудь своему монстру в подарок.

По воле случая, в песке, я увидел что-то блестящее. Хм, один серебряник. Не густо.

Ага, а вон и цветами какая-то красавица торгует. Ну, хоть цветок то я ей принесу. Если она не обрадуется, то хоть сделаю гербарий, в память об этом дне.

Я подошел ближе к совсем молоденькой продавщице, ей было лет тринадцать. Она была замотана в лохмотья и прикрывала голову старым пуховым платком.

– Привет, - заговорил я, и она вдруг вздрогнула, подняв испуганные карие глаза, - что у тебя можно на один серебряник купить?

Она так долго и странно на меня смотрела, что не сразу ответила. Я даже подумал, что она немая, и придется объясняться на руках.

– Ах, одну розу, господин, - хрупкий голос надломился, словно она очень долго плакала. У меня так было в детстве, когда я только попал к Алме.

– Что ж, давай.

Она наклонилась к цветам, и выбрала одну, ярко-алую, словно кровь. Завернув ее в бумагу, и обмотав блестящей лентой – передала мне.

Теплые глаза цвета опавшей осенней листвы, под которыми пролегали багровые синяки, еще раз отчаянно взглянули на меня, пытаясь что-то найти.

– Вы хотите что-то мне сказать?

Она затрясла головой, и сильнее укуталась в свои обмотки, которые выдавала за одежду. Не знаю, что с ней, но я пошел дальше, как бы не было мое желание, остаться с ней, и выяснить, что не так. Я вряд ли смог ей помочь.

Но тут до меня колокольчиками донесся ее голос. Голос, принесенный резким порывом ветра.

– Калеб!

Я обернулся, и увидел отчаянную девочку, смотрящую на меня.

Не успел я заметить, как воспоминания об этих глазах, о темных, как шоколад волосах, захлестнули мои мысли.

– Ханна? Это ты?

Бросив свои цветы, путаясь ногами в юбке, девушка бросилась мне на грудь и заплакала.

– Где ты был?! Где ты был, дурак!

Через полчаса я уже сидел за старым дубовым столом, и пил странного вкуса чай, сваренный Ханной, которая, устроившись напротив, внимательно наблюдала, как я грызу сухарь.

– Ты так вырос, - прошептала она себе под нос, улыбаясь, - я думала, больше никогда тебя не увижу.

– Прости, - я отставил это поило очень осторожно, чтобы не обидеть хозяйку дома, - я все еще плохо помню том, что случилось. Как ты оказалась здесь, в этой лачуге, совсем одна. Сколько тебе лет? Тринадцать?

Она нахмурила густые брови и надула щеки. Лучше так. Мне не нравилось, когда она грустила.

– Вообще-то пятнадцать! Я старше тебя на год, глупый братец!

– Ладно-ладно, прости еще раз. Так что случилось тогда? Расскажи мне, я хочу знать.

Ее тонкая, порезанная об шипы ладошка лежала на столе. Сев с ней рядом, я взял ее руку в свои, принялся греть. Она даже вздрогнула от этой ласки, как напуганный олененок.

– Тогда, - слезы вновь подступили, но она их быстро смахнула, сжав мою руку, - ты помнишь, что мы дети бывшего мэра?

– Я ничего не помню.

– Тогда, расскажу с самого начала. Наша мама была дворянкой, но умерла от тифа, когда мы были еще детьми. А папу как раз выдвинули на пост мэра. Люди его любили. Вот только на кораблях стали приплывать странные купцы в наш город. Товар сомнительного качества предлагали. Даже, говорили, рабством не брезговали. Папа тогда и решил их лавочку прикрыть. Папа давай угрожать. Они ему, мол, еще раз сунешься, мы от твоих детей костей не оставим. Папа посчитал это всего лишь глупыми словами. И тогда… ты пошел играть на берег. Я пришла, - ее грудь содрогнулась, но она снова удержала плач в себе, - а они тебя держат вдвоем, что-то про отца кричат, «поплатится старый дурак, поплатится!» и скинули тебя прямо с обрыва, вниз, в океан.

На этот раз силы покинули ее. Она снова уткнулась носом мне в подмышку и заплакала. Я не придумал ничего более утешительного, как погладить ее по волосам. Жизнь с монстром отучила меня от сантиментов и умения утешать. Я ни разу не делал подобного с Алмой.

Красная роза стояла в вазе.

– Потом, - Ханна взяла себя в руки, - отец как узнал, что они сделали с тобой, взял ружье, и пошел. Там же, на берегу, они и его убили. Потом уплыли. А виновных так и не нашли.

– Но, - история не из приятных, однако меня волновал другой вопрос, - что они сделали с тобой? Почему ты одна? Здесь?