— Святая правда, — поддержал клерк. — Когда пресмыкаешься в нищете, звон денег слаще ангельского пения. Что до меня, я намерен держать ухо востро, а если посчастливится, со спокойной совестью приму вознаграждение. Что тут плохого? Помешанным ни к чему бродить на свободе.

— Она уж небось давно на дне какого-нибудь пруда, и с дитятей, — хмыкнул извозчик.

Когда компания за столом разошлась и беглецы отправились за лошадьми, Син вдруг обратился к Честити:

— Вы, случайно, не сочувствуете шотландским якобитам? Если так — мы по разную сторону баррикад.

— Я слышал, эти горцы — храбрые ребята и знали, за что дрались. На мой взгляд, репрессии были чересчур жестокими, а все эти головы, что до сих пор гниют на стенах Тауэра… — Девушка подавила невольную дрожь. — Многие из тех, кто им сочувствовал, сейчас заодно с их врагами. Храбрецы гибнут, а трусы и мерзавцы, что примкнули к ним, по-прежнему живут и здравствуют.

— Мой юный друг! — Син покачал головой. — Вы молоды и наивны. Среди якобитов тоже хватало и трусов, и мерзавцев. Истина в том, что бескорыстие — редкость и большая часть великих дел вершится ради выгоды.

— А рыцари? Они тоже небескорыстны в своем благородстве?

— Да уж конечно.

Они были на Эксетерской дороге, когда небо сильно нахмурилось. Воздух стал сырым, тяжелым, как обычно перед дождем. Путешественники пустили лошадей в галоп, но почти сразу лошадь Сина потеряла подкову и начала хромать. Он разразился проклятиями на всех знакомых языках сразу.

— Придется вести ее в поводу к ближайшей деревне, — сказал он, отведя душу. — Я вижу за деревьями церковный шпиль. Будем надеяться, что там есть и кузница.

Тем временем пошел противный моросящий дождь. Пришлось надвинуть капюшоны плащей.

— Про Мейденхед пока забудьте, — раздраженно сказал Син на ходу. — Слышите, где-то уже гремит. Пока переждем грозу, стемнеет. А впрочем, все к лучшему: в этом захолустье нас никто не станет искать. Лучше переночевать по-человечески, чем насквозь промокнуть по дороге в Мейденхед, где нас только и ждут.

Его удивило молчание, и он спросил, в чем дело.

— Я обдумываю ваши слова, — буркнула она, с ужасом предвидя еще одну ночь наедине.

Деревня называлась Ист-Грин. Единственный постоялый двор носил громкое название «Ангел», хотя состоял из пары стойл и незатейливого зданьица харчевни. Внутри было битком набито: очевидно, это было любимое место отдыха селян. Добродушный хозяин заверил, что комнаты имеются, а кузница есть дальше по улице. Он даже кликнул конюха, приятно удивив этим Сина, который совсем не рассчитывал на такую роскошь.

Никто из собравшихся не выглядел ищейкой, зато на двери красовалось объявление о розыске, на сей раз даже с портретом Верити, если можно так назвать набросок углем, сделанный с дагерротипа времен замужества. Хотя сходство было неоспоримым, Честити усомнилась в том, что кто-нибудь узнает в теперешней Верити эту леди в бальном платье и бриллиантах, с высокой сложной прической. Сестра могла бы встать у двери «Ангела» без опасения привлечь к себе внимание.

Син был с этим вполне согласен — он лукаво подмигнул. Честити с облегчением подмигнула в ответ. Все как будто шло к лучшему, да и хозяин сказал «комнаты», а не «комната».

— Син Маллорен, живой и здоровый! — взревели с порога обеденного зала. — А я уж думал, ты угас, как свечка!

Это был офицер, уже изрядно под парами. Румяный и голубоглазый, как дитя, он был похож на кряжистый дуб. Когда Син исчез в его объятиях, Честити беззвучно ахнула, уверенная, что он будет раздавлен в лепешку.

— Грешем! Каким ветром тебя сюда занесло?

— Счастливым! — провозгласил тот. — Хозяин, комнаты не нужны! Я забираю капитана Маллорена в Руд-Хаус.

— Твое поместье?

— Не мое, а Хедера. — Грешем обнял Сина за плечи и повлек в зал, проревев через плечо:

— Хозяин, еще пунша, да поживее!

Ничего не оставалось, как последовать за ними, что Честити и сделала не без раздражения. Судя по всему, Син Маллорен был горячо любим не только ею, но и всей Англией.

Друзья офицеры уселись поближе к огню и быстро прикончили остаток пунша. На Честити они смотрели как на пустое место. Впрочем, здесь каждый был занят делом: завсегдатаи, коротко оглядев вновь прибывших, вернулись к своим кружкам, сплетням и домино. Ритмичный перестук настраивал на безмятежный лад.

Хозяин внес истекающий пеной, дымящийся парком кувшин, размеры которого повергли Честити в испуг. Неужто офицер Грешем уже опустошил один такой? Судя по запаху, пунш состоял в основном из рома и бренди. Им всем грозит провести ночь под столом, в стельку пьяными!

Грешем, однако, не выказывал особых признаков опьянения, и его бдительность ничуть не притупилась.

— Твой? — спросил он Сина, указав полным стаканом на Честити, и добавил, не дожидаясь ответа. — Пьет?

— А кто не пьет? — философски ответствовал тот, разваливаясь на стуле, как у себя дома. — Наливай, но смотри не переборщи — у него еще молоко на губах не обсохло.