С бабушкой дед познакомился в шестьдесят третьем, уже после его смерти. Родился мой отец, и тут они столкнулись с проклятьем большого метража, знакомого многим обитателям питерских коммуналок. Двадцать восемь квадратов на троих – слишком жирно, чтобы поставили на очередь. Даже на кооператив. Конечно, две соседские семьи под боком не пять и, тем более, не пятнадцать, но все равно то еще удовольствие. Кто так жил – знает, кто не жил – тому не объяснить.

Как только разрешили приватизацию и продажу жилья, еще до моего рождения, отец, подавшийся из комсомольских функционеров в бизнес, выкупил вторую комнату. А с третьей получилась засада. Баба Маша продавать ее наотрез отказалась. Питерцы, всю жизнь прожившие в центре, - это особая каста. Они, скорее, согласятся до смерти делить туалет и кухню с соседями, чем переедут на выселки. Мои родители тоже могли купить приличную квартиру в новостройке, но уперлись.

«Это же дом Вейнера!» - поднимал вверх указательный палец отец.

В результате мы так и жили с бабой Машей. Сколько себя помню, она всегда была старой. Сейчас ей, наверно, перевалило за девяносто. Но… «не дождетесь!» Она пережила своего внука Васю, и я не удивлюсь, если переживет правнучку Соню. Отец, умирая, завещал нам с мамой очень нехилую сумму и наказ: выкупить комнату бабы Маши во что бы то ни стало. И я всерьез опасалась, что заниматься этим придется мне.

Да, центр Питера – это морок. Это такое государство в государстве со своим особым укладом и психологией жителей. Когда после свадьбы я переехала к Сашке на Удельную, в типовую панельку, поняла это отчетливо. Сначала была ломка. И, наверно, где-то через год понемногу стала привыкать. Но ощущение, что живу в совершенно другом городе, осталось.

– Таточка, ты только не сердись… - сказала мама, поставив передо мной тарелку грибного супа, в котором плавало полбанки сметаны.

Начало не предвещало ничего хорошего. Я напряглась.

– Я дозвонилась до Саши…

– Зачем? – я с досадой бросила ложку, и сметанные брызги разлетелись по всему столу.

– Хотела выслушать его версию. Раз уж не удалось выслушать твою.

Я только и смогла, что втянуть со свистом воздух сквозь стиснутые зубы.

– Ну и что он тебе сказал?

– Что у тебя есть другой мужчина. Что ты его обманывала столько времени. Это правда?

– Мааам… - застонала я. – Нет у меня никого. И не было. Четыре года, как с ним познакомилась. Вообще не понимаю, почему ты веришь ему, а не мне. Я что, давала повод какой-то?

– Может, ты ему дала повод так думать? – осторожно поинтересовалась мама.

– Господи… Ты так хочешь знать? Хорошо. Машина не завелась, и я поехала на маршрутке. Обратно подвезла хозяйка клиники. До дома. Вышла из машины, а он смотрел в окно. Как только вошла, заорал, что я блядь, и съездил по физиономии. Я собрала вещи, взяла Тошку и уехала к Ольге. А на следующий день сняла квартиру. Все.

На самом деле это было далеко не все. Только рассказывать я не собиралась. Ни о наших безобразных ссорах. Ни о синяках и ссадинах. Ни о… вообще уж мерзком случае, после которого почти уже решилась уйти, но он приехал на работу с цветами и повез в ресторан. И был потом таким нежным и ласковым, что я дрогнула и купилась на его клятвы: больше никогда-никогда… В общем, повела себя как классическая жертва домашнего насилия со сломанной об колено волей.

– Могла бы и ко мне приехать, - поджала губы мама.

– Не могла! – отрезала я и принялась остервенело наворачивать суп. А потом пюре с котлетой.

С мамой у нас никогда не было близких, доверительных отношений. Я понимала, что она меня любит и желает только добра. Но добро это она пыталась причинить в худших традициях жанра. Так, что хотелось бежать без оглядки. Рассказать подруге, что муж отоварил меня по физиономии, я могла, хотя и было стыдно. А ей – нет.

– Что он тебе еще сказал? – мрачно спросила я, нервно вычищая остатки пюре коркой хлеба.

– Ничего.

– А ты ему? Надеюсь, не сказала, где я живу?

– А я знаю? – фыркнула мама.

– Да, точно. Вот поэтому и не сказала. Извини. Поеду. Мне за Тошкой и еще в клинику.

Я встала и вышла в коридор. И не смогла отвертеться от двух пятитысячных купюр, которые мама все-таки всунула в карман. Стало совсем тошно.

Сев в машину, я сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Перед глазами снова задвоило – хоть на метро иди. Может, и правда? Доеду до «Академической» по прямой, заберу Тошку и вызову такси. На работу можно и не ехать, не очень надо. Больничный все равно в поликлинике закрывать.

Но постепенно все пришло в норму. Посидев еще немного, я глотнула водички и набрала номер Антона. Сказала, что выезжаю от «Чернышевской», как получится, так и буду.

– Ждем с нетерпением, - ответил он, и я не смогла сдержать улыбку.

Добралась вполне благополучно и даже припарковалась у дома всего с третьей попытки – можно сказать, мгновенно. Позвонила в домофон, поднялась на десятый этаж. Пока ехала в лифте, стало немного страшно.

Спокойно, Козлодоев! Ты ж не на свидание. Заберешь енота, поблагодаришь и уйдешь.