Это не был страх. Точнее, это не был страх перед Егором. Это был страх перед тем, что она надоест ему быстрее, чем могла бы. Сейчас о ней еще и нужно было заботиться. Больше всего на свете Танька не любила быть слабой. Нуждаться в помощи. Кого-то утомлять своей слабостью. Быть обузой. Но… Но отказаться от предложения Егора… Не хотелось. Не моглось. Если была возможность побыть рядом с них хоть сколько-нибудь времени, то отказываться от нее сейчас было совершенно невозможно.

— Я согласна, — Танька сгребла ключи в горсть и сунула их под подушку, — ты мог бы даже не уговаривать так-то.

— Ну, кто тебя знает, — тепло заметил Егор. — Совместная жизнь — это в принципе серьезно. Даже на пару недель.

Ну, за пару недель Танька вряд ли поправится… Хотя не нагло ли ей рассчитывать на больший срок? Ладно, посмотрим, сколько он ее вытерпит. Блин, а как она потом сможет уехать? Уже сейчас казалось, что она будет готова остаться с ним — хоть даже в роли коврика в ванной. А-а-а! Так, стоп, эти мысли стоило отставить. Это просто эйфория, ничего больше. На самом деле — нет, она сможет уйти, она уйдет от Егора и, в принципе, насовсем, когда он скажет, что устал от нее. Что там будет в душе твориться — это вот неважно. Совершенно. Чувства — это же вторичное, да? Разве им не нужно будет заткнуться когда разрыв все-таки случится, просто потому, что она очень многое для их удовлетворения делала сейчас.

— Мама будет в шоке… наверное, — отстраненно произнесла Танька, — но я переживу.

Мама, мягко говоря, могла и офигеть, и даже прикинуться, что у нее сердечный приступ, и попытаться воззвать к Танькиному здравомыслию, и отговорить ее от этой сомнительной затеи. Вот только, если Танька могла легко отказаться от любого из оказывающих ее внимание сверстников, отказаться от предложения съехаться с Егором — значило все равно, что отказаться от ноги. Так что маме придется выпить валидола и оставить Таньку в покое.

— Выспись, солнышко, ладно? — Егор осторожно сжал в своих руках Танькины пальцы. — Врач сказал — можно забрать тебя в конце недели, смотря по твоей динамике. Так что не скандаль, лежи, отсыпайся. Завтра я съезжу за твоими вещами.

— Может, я сама? — встревожилась Танька.

— Если ты переживаешь, что я увижу весь запас твоих трусов, то ты немного поздно спохватилась, — безжалостно улыбнулся Егор, — я собирал твои вещи для больницы и особой разницы между пятью трусами и семнадцатью я не вижу.

Ну, блин… Пересчитал? Серьезно?

*миелофон — прибор для чтения мыслей (Алиса Селезнева, Кир Булычев)

«В конце недели» обещанное лечащим врачом Таньки в конечном итоге вылилось в почти что неделю, и только во вторник врач, недовольно хмурясь, согласился разрешить выписку на амбулаторное лечение.

Танька подыхала. От неподвижности — да, голову она уже могла поднимать. Медленно — даже вставать. И передвигаться по несколько минут, потом тело все равно норовило принять горизонтальное положение. От нервяка — потому что на подготовку к зачету оставалось всего ничего, а голова отчаянно плохо работала. От волнительной, но такой тревожной перспективы съехаться с Егором — она сейчас была невыносима дерганная, уже сама себя ненавидела. Раздражало все, яркий свет, громкие голоса, сильные запахи. Тошнило практически от всего. Если бы Егор не приносил ей еду, а Анька не таскала бы бананы — Танька за эту неделю в больнице усохла бы до состояния глиста. Потому что у них тут то каша пригорала, то суп был какой-то совершенно непонятной консистенции с плавающими пятнами жира, то рагу приносили такого вида и с таким запахом, будто для его изготовления пользовались части тела пациентов, скончавшихся в больничных стенах…

На третий день Танькиного лечения в больницу пришел полицейский, предложил оформить заявление. Танька согласилась. Честно говоря, трепета перед Лазарем у нее не было ровным счетом никакого. Она вообще не очень догоняла, насколько к себе паршиво нужно относиться, чтобы отказаться от того, чтобы мудака, отправившего тебя больничную койку, привлекли к ответственности.

Танька впервые за время учебы в МФТИ влетела в больницу. Она обычно довольно серьезно относилась к заявленному преподавателям девизу «Даже смерть — не повод не приходить на лекцию», как-то даже самоубийственно приперлась на лабораторку к Егору с высоченной температурой — бледная как смерть, но отважно готовая на подвиги. Тогда Егор, кстати, отправил ее домой, сказал, что ответственность — это, конечно, хорошо, но ему, мол, не нужно, чтобы Локалова вот в таком вот виде, настолько же бледная, являлась к нему укоризненным призраком, после того как скончается от передозировки этой самой ответственности.

Суть произошедшего во вторник Танька до сих пор не особенно понимала. Она нашла в телефоне СМС от Егора Л. и, честно говоря, подзависла на это. Во-первых, Лазарь в принципе у нее всегда был «Егорчик», во-вторых… если ее не глючило, она удалила его номер буквально в тот же день, как завизировала перед обоими Егорами свой с Лазаревым разрыв. Хотя… Может, и глючило. Памяти сейчас Танька не верила в принципе. Весь вторник, когда она получила по голове, целиком не складывался. Только из каких-то отрывков, осколков, без четкой картины случившегося. Когда Танька сказала об этом своему врачу, тот сказал, что это как раз нормально, и к сожалению — ничего с этим было сделать нельзя. Последствия гематомы. Может, память о дне сотрясения восстановится, а может — нет. Очень вероятно, что нет.

Хреново это было. Потому что Танька очень бы хотела вспомнить, действительно ли удаляла номер Лазаря и вне зависимости от ответа на этот вопрос — правильно ли она помнила, как был назван контакт в телефонной книжке.

И почему такой странный текст у самого сообщения.

«Буду ждать тебя у машины»

Егор сказал, что драка произошла у его машины. Да, может, случился космический прокол и Танька перепутала Егора В. с Егором Л., но откуда Лазарев-то мог знать, что это все-таки произойдет? Нет, ничего не было ясно. Совсем ничего. В Танькиной больной голове этот пазл сейчас не складывался ни в одну внятную картинку. Она не стала рассказывать это Егору, честно говоря, она себя чувствовала перед ним виноватой — все-таки с Лазарем-то она пересеклась, пусть и не помнила особенно, каким это макаром.