Лиза встала, быстрые пальцы пробежали по гимнастерке, проверили ворот.

– Я вас слушаю, товарищ генерал.

– Нельзя нам больше задерживаться на этом месте. – Болдин вздохнул. – Надо двигаться. И так все сроки прошли. Риск слишком велик.

– Я понимаю.

– Скажите, ваше хозяйство, – генерал окинул взглядом территорию лазарета, – готово к транспортировке?

– Сделаю все, что могу. Про легких, тех, что ходячие, даже речи нет, смогут. А из совсем тяжелых… Это семеро. Как-нибудь донесем.

– Это очень хорошо. Очень! – Болдин ухмыльнулся, поправил фуражку. – Я понимаю, что вы устали, Лиза. Но сделайте все, чтобы мы могли сняться с места в любой момент. Что нужно упаковать, упакуйте. Все чтобы было готово. Людей вам пришлют. С десятью бойцами справитесь?

– Конечно! – Лиза улыбнулась.

– И знаете, – Болдин пристально посмотрел на нее, – больше командуйте. Пусть мужики бегают. А то вы у нас одна, вас беречь надо.

– Да я…

– Нет-нет, – генерал погрозил ей пальцем. – Я проинструктирую красноармейцев!

И он ушел в темноту ночного леса.

Из пленных спал только один. Другие маялись. Кто-то трясся в тихой истерике, кто-то стонал. Веревки немилосердно резали руки. Угадывались в темноте фигуры охраны.

– Вот кому хорошо, – пробормотал какой-то усатый капрал. У него была перебита ключица, по лбу стекали крупные капли пота. Видимо, он очень страдал.

– О ком вы? – спросил фон Лилленштайн.

– Людвиг, – капрал кивнул на спящего. – Дрыхнет, и все ему нипочем. Как будто смерти не боится.

– Может, и не боится, – Лилленштайн пожал плечами, насколько позволяли веревки.

Капрал застонал, скрипнул зубами. Даже в слабом свете костра было видно, как побелело его лицо.

– Что с нами сделают, господин штандартенфюрер? – спросил солдат, сидящий слева.

Фон Лилленштайн покосился в его сторону – совсем молодой, мальчишка – и ответил жестко:

– Расстреляют. – Помолчал и добавил: – Это лучше, чем виселица.

Солдат молчал. Штандартенфюрер повернулся в его сторону:

– Страшно?

– Да, – парень кивнул и зачем-то сказал: – У меня под Линцем сестра и две племянницы.

– Не бойтесь. Это не больно. – Лилленштайн едва заметно улыбнулся. – Просто удар в грудь. А потом темнота. И…

К ним подошел красноармеец, швырнул в костер охапку сучьев. Рыкнул что-то по-русски и снова отошел.

– Что он сказал? – спросил солдат.

– Приказал не болтать. – Лилленштайн пошевелил затекшими плечами, устраиваясь поудобнее. – Плюньте. Если хотите говорить, разговаривайте. Нашу участь это не изменит. А стрелять сейчас не станут.

– Господи, и никто ж не узнает… – прошептал кто-то.

Другие поддержали:

– Весточку бы… Может быть, русских попросить? Они же не звери…

– Да куда там! Шлепнут, да еще на могилу плюнут. У них всем комиссары заправляют да евреи…

– Хорошо еще, если закопают.

– Да не все ли равно?..

– Через пару дней тут будет наша армия. Лес прочешут. Наши тела найдут, – спокойно сказал Лилленштайн. – Если это вас утешит…

– А может, и повесят, – прошептал капрал. – Я видел, у них один висит.

– Немец? – заинтересовался Лилленштайн.

– Вроде нет. Вроде как гражданский или из их банды. Не в форме точно.

– Как интересно. – Штандартенфюрер замолчал, заерзал. – Ах, как веревки мешают.

– Да, – поддержал кто-то. – Рук не чувствую уже…

Потом наступила тишина. Каждый думал о своем. Но всегда мысли возвращались к одному: завтра – смерть. Кто-то тихо молился, кто-то плакал, кто-то впал в оцепенение. И только один оберштурмбанн Людвиг спал.

Генрих Лилленштайн смерти не боялся. Рано или поздно его тело найдут, а там… Его начальство не будет бросать в лесах ценного работника. Но вот пытки… Конечно, можно бравировать перед русским генералом, но если ему возьмутся поджаривать пятки над костром… Да еще делать это с умом, постепенно… Болтать он, может быть, и не станет, хотя и это неизвестно, но становится ли от этого легче?..

Убить себя?

Фон Лилленштайн посмотрел вокруг. Ничего подходящего. Разве что упасть лицом в костер, чтобы подохнуть от болевого шока…

Генрих поежился. Все-таки он не дошел еще до такого состояния, чтобы заканчивать жизнь таким образом.

Жаль, не удалось упасть на штык еще там, в лагере… Чертов узкоглазый оказался быстрее. Кто бы мог подумать?

Штандартенфюрер закрыл глаза и прислушался. Все стихло. Треск костра, испуганный шепот пленных. И только чья-то молитва мешала сосредоточиться. Эта неумолчная, громкая трескотня сильно мешала. Услышать что-либо было совершенно невозможно.