Иногда, очень-очень редко, позволяю себе немного помечтать о будущем. Просто попытаться представить себе его. Что бы делала, когда всё закончится? Пошла учиться в университет? На кого? Осталась бы в рядах организации как полевой агент? Отправилась бы в мир волков? Или осталась бы жить с родителями на юге Франции?

У меня есть ответ. Затаённый. Очень тихий. Даже скромный. Я никогда не договариваю его даже самой себе. Но иногда мне так хочется туда вернуться!

* * *

Днём решила прогуляться по городу. Сюда приезжаю далеко не в первый раз, так что туристические маршруты мной исхожены уже не один раз. Меня больше интересуют блошиные рынки, на которых всегда можно найти нечто любопытное. Мне нравилось приносить маме всякие безделицы — украшения или красивые ткани. Отцу однажды нашла советские часы Чайка на английском языке. Он был приятно удивлён, как хорошо они сохранились. Их даже не пришлось чинить — часы тикали и очень точно передавали время.

Вот и в этот раз рассчитывала подыскать что-нибудь уникальное и необычное, чтобы было о чём поговорить вечером, когда родители вернуться. Мы собирались сходить куда-нибудь поужинать и поговорить о планах на ближайшие выходные. Возможно, отправимся на побережье. У меня редко получается поплавать в настоящем море. По пальцам одной руки можно пересчитать как часто такое случалось.

По лестнице вниз, перепрыгивая через ступеньки в платье-сарафане, когда ещё придётся так легко одеться? Киваю, здороваюсь с соседкой, ту тянет поболтать, но мило улыбаюсь и прохожу мимо, желая хорошего дня. Потом на автобусе несколько остановок, далее дорога перекрыта и иду пешком, придерживая полы шляпки — она всё пыталась улететь от поднявшегося ветра. Над головой ярко-синее небо, ни единого облачка, температура поднимается к двадцати пяти градусам, день солнечный, летний и не такой удушающе жаркий, как в Америке.

По дороге покупаю смешные солнцезащитные очки похожие на глаза мухи — сетчатые крупные на пол-лица. И мороженое в фирменном магазинчике известной марки. А дойдя до рынка, расположившегося сотней палаток на перекрытой площади, замедлила свой ход, чтобы более детально изучить представленный ассортимент.

На застеленных белыми тряпками столах выставлены различные миниатюры и большие морские картины побережья Франции, рядом уместились бронзовые и металлические фигуры рыцарей, а между ними, на бархатных подложках небольшие камеи с цветочными узорами. Рядом неполные наборы посуды. Как подсказывает подошедший продавец — можно приобрести товар по отдельности. Мало ли что приглянулось?

Под следующим ярко-красным навесом предметы быта. Деревянные кресла-качалки, отполированный стол-секретер, метровые подсвечники круглых форм и даже аккуратная птичья клетка, и что-то напоминающее прядильную машину, возле которой на небольшой этажерке разместили с десяток различных веретено.

Я иду от стола к столу, иногда останавливаясь, чтобы перемолвиться с продавцом или поговорить с другими покупателями. Мне всё интересно, особенно история предметов. Откуда они взялись, как сюда попали. Когда были сделаны и что их ожидает, если никто не купит.

В конце пути, у меня в руках осталась небольшая резная шкатулка, украшенная в русском стиле, как раз для маминых украшений, а для отца приобрела портсигар и старинную французскую книгу по медицине с выполненными вручную иллюстрациями. А себе широкий шарф из кашемира и янтарную камею, внутри которой вплавлен маленький фиолетовый цветок. Аконит. Мне показалось, что в этом есть какой-то смысл.

Она нашла меня, когда уже по кругу обходила рынок, присматриваясь, где бы перекусить. Эта пожилая женщина с резкими восточными чертами лица, худощавая с подкрашенными чёрными бровями и пронзительными тёмными глазами. На голове тёмно-синий платок, а на теле множество одёжек, как будто она капуста. И как ей не жарко ходить так укутавшись в шали и тряпки?

Цыганка схватила за руку как бульдог, вцепилась, пододвигая меня к своему лицу. Смотрит с прищуром, тонкие крашеные красной помадой губы недовольно искривлены, она хмурится, глядя в глаза.

— Я погадаю тебе, — не вопрос, а утверждение, и сразу выворачивает мне руку наружу, нажимая на ладонь так, чтобы она полностью раскрылась.

— Я всё вижу, девочка, — заговорила она, когда не стала сопротивляться или возмущаться. Поэтому и голос смягчился, речь потекла плавной водой:

— И что было, что есть и что будет. Много боли, много слёз в прошлом. Тебя предавали, ты предавала. Было страшно. Они все что-то хотели от тебя, а ты им ничего дать не могла. И становилось только хуже, — она перевела взгляд с одной руки на другую, проведя пальцем вдоль одной из линий. — Вижу смерть. Ты потеряла любимых. Один умер, другой ушёл. Сердце было разбито. Кто был рядом? Кто склеил его?

Я помрачнела, не понимая, о чём она говорит. А когда хотела спросить, та мотнула головой, продолжая:

— Потеряла человечность девочка, вернулась уже женщиной. Много опыта приобрела. Друзей верных нашла. Думаешь, что всё знаешь и понимаешь? Нет, — она вновь качнула головой, и неожиданно больно нажала на руку и со всей силой потянула к себе, вынуждая наклониться. Прислонив рот к моему уху, зашептала: — Придёт другой. Сильный. Злой. И ты пойдёшь за ним, как за своим. Не впуская в сердце любовь, впустишь ненависть. И тогда всё потеряешь. Ничего не приобретёшь.

Резко отстранившись, возмущённо воскликнула:

— Да о чём ты говоришь, старая? Что за бред несёшь?!

Она ухмыльнулась, широко раскрыв рот и продемонстрировав золотые зубы.

— В одиночку не выживешь, маленькая волчица. Без любви — нет будущего ни у кого.

— Как ты?..

Я заговорила, но позади раздался страшный грохот. Обернувшись, увидела, что у стола со стеклянной посудой подломились ножки и всё рухнуло на брусчатку, разлетевшись на куски. Над ними заламывая руки, громко причитает и бранится немолодой француз, а его помощники ошарашенно смотрят по сторонам, не понимая, за что хвататься. Шум поднялся неимоверный. И естественно, когда вновь посмотрела перед собой, её уже не было. Как, впрочем, и камеи, что была надета на шею. Гадалка незаметно стащила её, сочтя за оплату своего странного гадания.