— Прости и меня тоже. Я должна была знать, что от жен хотят другого…

— Не надо, — перебил ее Доминик, мысленно ругая себя на чем свет стоит. — Не смей даже думать об этом. Ты была сегодня великолепна. Во всем я виноват, я один.

— Если ты хочешь, я постараюсь быть более…

— Я не хочу, чтобы ты менялась. Я…

«Люблю тебя безумно», — хотелось ему сказать, но губы не слушались.

— …любой мужчина должен считать себя счастливчиком, если ему досталась жена, которой он не безразличен.

— Любой, но не ты, — сказала Кэтрин, словно повторяя то, о чем он сам боялся сказать вслух.

— То, чего я хочу, больше не важно. Сейчас для меня важно лишь то, чего хочешь ты.

Доминик не дал Кэтрин открыть рот, он поцеловал ее долгим и нежным поцелуем, затем откинул одеяло. Зеленый шелковый халат напомнил о том барьере, что он сам установил между ними. Склонившись над ней, Доминик поцеловал ее грудь сквозь тонкую ткань, затем осторожно распахнул халат.

— Ты — прелесть, — прошептал он, — просто чудо.

Тяжелые груди с сосками абрикосового цвета, тонкая талия, изящно очерченные бедра. Его плоть, уже набухшая и пульсирующая от желания, отвердела еще сильнее и поднялась.

Доминик накрыл рукой ее грудь, затем склонился, касаясь соска языком.

— Доминик…

Он медленно обвел сосок языком и лишь после этого поднял голову.

— Доминик, ты можешь не делать этого… Если бы ты просто посидел со мной, я была бы тебе благодарна.

Доминик чуть усмехнулся.

— Ты хоть представляешь себе, как я тебя хочу? — спросил он, беря ее маленькую руку в свою и прикладывая ладонью к холму у паха. — Еще никогда я так не хотел женщину, как сейчас.

— Но…

— Тсс, пора мне сделать тебя своей женой по-настоящему.

Доминик поцеловал ее. Кэтрин чувствовала тепло его губ, влажный жар его языка. Еще никогда не хотелось ей так всецело отдать ему себя. Все в мире перестало для нее существовать, кроме его ласк; ничто не важно — важно лишь то, что он вернулся домой.

— Я люблю тебя, — шептала она, когда он, оставляя влажный след на ее шее, плечах, прокладывал дорожку поцелуев к ее груди, к соску. Захватив его губами, он играл с ним языком, покусывал зубами, зажигая в ней желание, и она, выгибаясь ему навстречу, судорожно вцепилась в его рубашку.

Что с того, что он не говорил ей «люблю»? Главное, он сейчас здесь, с ней.

Доминик проложил огненную дорожку от ее груди к животу, и его губы и язык унесли остатки холода. Губы его влажным теплом отметили местечко пониже пупка.

Язык его проникал глубже, лаская чувствительный бугорок у самой сердцевины ее существа, руками он сжимал ее округлые ягодицы.

— Откройся, каджори, — шептал он, опускаясь перед ней на колени, осторожно раздвигая ее ноги. — Позволь мне любить тебя.

Она не могла устоять, не могла, когда его руки просили столь же нежно, как и слова. Не могла, когда его пальцы ласкали лоно, с нежной настойчивостью продвигаясь вглубь, раскрывая атласные чувствительные лепестки, и затем еще, еще глубже.

— Господи, — пробормотала Кэтрин, чувствуя, как накатывает на нее горячая волна, чувствуя, как язык его скользит вверх по бедру. В том, как он ласкал ее, самозабвенно, стремясь доставить наслаждение в первую очередь ей, не думая о собственном удовлетворении, было что-то жертвенное, искупительное. Наконец губы его накрыли тот самый чувствительный бугорок и язык скользнул внутрь.

Кэтрин застонала, все тело ее объял пламень. Как долго ждала она хоть одного прикосновения, хоть единой мимолетной ласки. То, что она чувствовала сейчас, ни с чем было не сравнить. О таком она не смела даже мечтать. Она металась, стонала, вся во власти его губ, его рта, выкрикивая вновь и вновь его имя. Руки ее сжимались в кулаки. Где-то на краю сознания поднималась волна, готовая смести се, унести прочь. В ней было все — наслаждение, страсть и любовь. Дрожь прокатилась по ее телу, сладкая дрожь удовольствия.

Доминик точно угадал мгновение, чтобы покинуть ее. Волна шла на спад, но наслаждение еще не исчерпало себя. Он вернулся к ней нагой, накрыл ее рот своим и в то мгновение, когда язык его проник в ее рот, он вошел в нее, заполнив собой ее всю, одним сильным и мощным толчком.

Кэтрин вцепилась в его сильные мускулистые плечи. Тело ее выгибалось навстречу каждому его движению. Он казался таким громадным, таким сильным. Вновь и вновь он заполнял ее собой, и с каждым разом волна наслаждения все выше и выше поднимала ее. На этот раз ощущения были иными, но такими же жгучими и острыми. Кэтрин качалась на теплых волнах, наслаждаясь любовью к мужчине, который владел и ее телом, и ее сердцем.

Она почувствовала, что он тоже дрожит, что он весь напрягся, и подалась ему навстречу, готовая принять в себя его семя.

Но он отпрянул, и его семя горячей влагой залило ей живот. Кэтрин стало жаль, что от этого акта любви не суждено родиться ребенку, но грусть ее была недолгой. Пятнадцать лет ненависти… Доминик пришел к ней тогда, когда она больше всего в нем нуждалась. Доминик доказал, что она нужна ему. О чем еще просить? Даже на это она до сих пор не смела надеяться.

— Тебе хорошо? — спросил он, убирая с ее лба влажную прядь.