Как-то во время ужина молодожены заговорили о войне. Прежде Доминик никогда не касался этой темы, и Кэтрин очень любопытно было узнать его мнение о происходящем.

В этот раз она была в очень скромном шелковом платье с жемчужной отделкой, он — в темно-вишневом фраке и светло-серых брюках. На ужин подавали жареных куропаток и устрицы, сладкую морковь и пирог с дичью и трюфелями.

— Британцы усилили блокаду, — заметил Доминик, комментируя статью в лондонской газете, касающуюся политики Наполеона. — Хорошо, что тебе удалось выбраться из Франции до того, как это случилось, а то так бы и жила в таборе, — поддразнил ее Доминик.

— А как насчет вас, милорд? Для вас по-прежнему не было бы никаких трудностей?

Он рассмеялся. От его улыбки у Кэтрин всегда что-то переворачивалось внутри.

— Для цыган нет границ. Куда хотим, туда и идем. Мы умеем раствориться среди местных жителей, прикинуться, когда надо французами, когда надо — англичанами, а потом, когда опасность минует, снова становимся сами собой.

— Ты не стал принимать участие в войне из-за того, что ты цыган?

— Отчасти да. Мой отец потерял своего первого сына, когда тот служил во Флоте Его Величества. Поскольку он справедливо полагал, что родине довольно будет и одного ребенка, он сделал все возможное, чтобы освободить меня от воинской службы. А я во-первых цыган и только во-вторых англичанин и поэтому никогда патриотом не был. Однако… Кто знает, может, каким-то образом я все-таки помогаю отечеству в войне?

— Да? — переспросила Кэтрин, чуть не подавившись.

— Каждый год, возвращаясь с континента, я докладывал о своих наблюдениях, касающихся перемещения войск противника.

— Так ты — шпион?

— Ну, едва ли меня можно назвать шпионом. Я сделал немного, но мне кажется, что и это пригодилось. Честно говоря, это — единственное, на что меня могли уговорить. Любой цыган отказался бы от подобного предложения. Как ты знаешь, цыгане стараются быть подальше от грызни сильных мира сего.

— Ты называешь войну грызней?

— Полагаю, все зависит от точки зрения, — усмехнулся Доминик.

Чай с пирожными они перешли пить в небольшую гостиную в конце галереи. Кэтрин заметила, что Доминику нездоровится. Он тер виски, переносицу.

— Ты не заболел, милорд? — спросила Кэтрин. Она замечала, каким голодным взглядом смотрел он на нее весь вечер, и сознание того, что он хочет ее, наполняло Кэтрин восторгом. Скоро, очень скоро он предложит ей разделить с ним постель.

— Голова гудит.

Кэтрин зашла за спинку дивана и принялась массировать Доминику затылок.

— Вы слишком напряжены, милорд, постарайтесь расслабиться, — сказала Кэтрин, осторожно разминая Доминику мышцы плеч.

Он опустил голову, затем откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

— Я-то знаю, что за лекарство мне поможет, — проговорил он, одарив ее таким взглядом, что любая бы на ее месте догадалась, что он имеет в виду. — Но…

— Но тебе еще нужно время, — закончила за него Кэтрин.

Доминик поймал ее руку и поднес к губам, затем повернулся к ней так, чтобы видеть ее глаза.

— Я знаю, ты меня не понимаешь, Кэтрин. Хотел бы я найти слова, чтобы объяснить тебе, что я чувствую, но не могу. Мне нужно еще время, Катрина.

Кэтрин поцеловала его в лоб.

— У нас впереди вся жизнь. По сравнению с теми годами, что мы проживем в любви, какие-то несколько дней — ничто.

Со вздохом, который был красноречивее слов, Доминик встал.

— А пока все идет no-старому, если ты не против, я пойду лягу.

— Я тоже очень устала.

Они поднялись на второй этаж. Доминик поцеловал Кэтрин, пожелал ей спокойной ночи и ушел к себе.

Кэтрин надела белую хлопковую ночную рубашку, одну из тех, которые она носила последнее время. И уже откинула одеяло, когда вдруг ей пришла мысль, что у Доминика может быть бессонница. Накинув толстый махровый халат, Кэтрин достала из маленького шкафчика снотворный порошок и постучала к Доминику. Он откликнулся, и Кэтрин вошла. Доминик лежал на громадной постели обнаженный и лишь до пояса прикрытый простыней.

На тумбочке горела свеча, и на смуглой коже его играли золотистые блики. Мускулы на его груди напряглись, когда он повернулся к ней, и у Кэтрин отчего-то забилось сердце.

— Я… Прости, что побеспокоила, но я подумала, что, может быть, тебе надо помочь уснуть.

— Иди сюда, — попросил он нежно.

Кэтрин с трудом заставила себя подойти поближе и остановилась около кровати. Доминик, прищурившись, смотрел на ее халат, на кружево ночной сорочки, выглядывающее из выреза.

— Ты променяла свой зеленый шелковый пеньюар на это? — удивленно спросил Доминик.

— Я с удовольствием надену что-то другое… как только пожелаете, милорд.

— Я с нетерпением жду дня, когда твой зеленый халатик займет свое почетное место на полу рядом с нашей кроватью.