— Барин, — запыхавшийся мужчина сыпал словами. — Там в конюшне… Елена Олеговна… Она плачет.

— Плачет? Почему? — нахмурил брови он, накидывая на ходу обратно своё пальто. Барон направился в конюшню. — Что произошло?

— Свободу её того… — замялся мужик, еле поспевавший за молодым и резвым мужчиной.

— Чего того? — грозно спросил Виктор.

— Убил кто — то… Вот нехристь… Животное кинжалом заколол, как поганец последний.

Барон лишь рыкнул и ускорил шаг.

Виктор.

Влетел в конюшню и тут же учуял запах крови. Почти бегом достиг стойла Свободы и резко остановился. Мою душу пронзила боль. За неё. Ту, кого любил. Я не узнавал эту сильную женщину. Будто на себе ощущал её страдание.

Елена сидела на полу на коленях перед поверженной лошадью. Руками в крови она гладила остывший нос животного и шептала ей, будто та могла её услышать:

— Маленькая моя… Кто же так… Я с тобой. Не бойся.

Я опустился рядом с Еленой, обняв её за плечи:

— Лена… Идём в дом, ты простынешь, — попытался поднять её на ноги.

— Нет! — отпихнула она меня. — Я никуда не пойду! — и снова заплакала.

Я настырно поднял её, не щадя раненой руки, и повернул к себе.

— Ей уже не помочь. Слышишь меня? Её больше нет. Нашего друга нет, — Елена мотала головой, молча глотала слёзы. — Мы похороним её, как хоронят друзей. Завтра. Илларион всё подготовит. Да?

— Да, — прошелестела Елена бесцветным голосом и остановила взгляд, полный горя, на мне.

— Илларион за ней присмотрит. Да, Илларион?

— Кончено, барин, — откликнулся притихший, сзади мужчина.

— Видишь? Она не одна, Илларион её не бросит. А мы пойдем в дом. Хорошо? Тебе нужно согреться.

— Узнай — кто, — твёрдо обратилась она ко мне.

— Я узнаю. Обещаю тебе.

Девушка молча кивнула, и я повёл её в дом. Елена неловко переставляла затёкшие от долгого сидения ноги, то и дело спотыкаясь. Если бы не удерживал её, она обязательно бы упала в грязь.

Все перемазанные кровью вошли в дом. Слуги выглядывали в окна, пытаясь понять, что же произошло, и тут же забегали, когда хозяева переступили порог.

— Бог мой, Елена! — вскочил с кресла Альберт, хватаясь за сердце.

— С ней всё нормально. Успокойся, пап, — я повернулся к Насте. — Веди её наверх, в ванну горячую, отмой хорошенько. Ни на шаг не отходить.

— Но вы все в крови! — воскликнул перепуганный старик, которому Дмитрий уже нёс сердечные капли.

Я молчал, пока Настя не увела Елену, которая механически шла за ней.

— Это кровь лошади, — ответил отцу, когда девушку увели. Женщины заахали. — Свободу Елены закололи кинжалом. И я найду того, кто это сделал. Ведь эта тварь среди вас.

Я направился на второй этаж, чтобы привести себя в порядок — тоже был весь испачкан. Принял ванну и переоделся, после чего сразу же пошёл к Елене, попросив принести ужин и чай к ней в спальню.

Распахнул дверь и вошёл. Елена сидела на кровати, переодетая в чистое домашнее платье. Кровь исчезла с её рук и лица, волосы чисто вымыты. Настя сидела на коленях возле неё, держа за руку хозяйку, и пыталась её разговорить. Но она упорно молчала, глядя в одну точку.

Увидев меня, служанка встала и опустила голову. На столе уже были расставлены тарелки и чай, к которым Елена и не собиралась подходить.

— Оставь нас, — сказал Насте, и она тихо вышла, прикрыв двери.

Я сел рядом с женой. Лицо её осунулось и было ужасно бледным. По щекам так и продолжали срываться слёзы. За всё время нашей совместной жизни я не видел, чтобы она плакала. Сердце щемило от этой картины. Она оплакивала не лошадь, а друга. Свобода слишком много для неё значила.

— Нужно поесть.

Молча потрясла головой.

— Хотя бы чая выпей, — налил в чашку тёплого, но не обжигающего напитка, и протянул ей.

Снова молча отказалась.

— Ты замёрзла. Давай, немного, — поднёс ближе к губам, так, чтобы она могла отпить.

Елена сделала несколько глотков и отвернулась. Княжне ничего не идёт в горло, и я могу её понять. Вздохнул и вернул чашку на стол. Присел рядом, взяв её руки в свои.

— Я… знаю, что ты чувствуешь. Я тебя ощущаю, — сказал ей.

Елена подняла глаза на меня. Секунда — и она бросилась ко мне на руки. Сама залезла на колени, уткнулась носом в грудь и зарыдала. Горько, тяжко. Как маленький ребёнок. Не передать словами, как меня прошибло её горе. Оно стало общим. Я обнимал её, баюкая как малышку, гладил по волосам, по спине. Если бы я только мог забрать всю её боль себе — не задумываясь бы это сделал. Но я не могу. Я лишь молча делю с ней горе пополам, и очень надеюсь, что она это ощущает, и поэтому тянется сейчас ко мне, в надежде найти защиту и утешение.