– Ира сказала.

– Когда?

– На следующий день.

– А ты откуда ее знаешь?

– Во-первых, я многих через батю знаю, а во-вторых, ее все знают.

– Откуда?

– Она внизу в рюмочной работает.

– Это та самая Ирина?!

– Конечно.

– Так что же ты молчал?

– На тот раз штатских не спрашивали, а утром она вернула оружие орлам. Так что поезд ушел.

– Вашу мать!… Слушай, помоги им… надо.

– Не смею указывать начсоставу.

– Все, иди… Дай таблицу дочертить, у меня чего-то кривая раскрываемости не туда загинается.

Каждая конституция, каждая инструкция в мире работает исключительно исходя из обстановки. А определяющее нутро этой обстановки – люди. Поэтому в данной системе координат жулик с улицы Моховой легко может перевесить интересы функционера с Главсбытхимпрома. А оперативник на месте происшествия запросто не поймет потерпевшего. Руководствуются не законом, а своими представлениями о правде. Бывает ли наоборот? Разумеется.

Сбегая по лестнице РУВД, Ильюхин окликнул недавно выбранного им стажера: «Ранец, за мной!… Ты чему в дежурной части научиться хочешь? Вино унюхал, шельмец?» После чего привычно чертыхнулся про себя: «либо плут хуже нашего, либо такой, что только сваи им вбивать».

– Различные там ситуации… – откликнулся Хвостов, стряхивая сахарную пудру с рубашки. Сержанты приволокли цыган с вареной кукурузой и сахарной ватой. Навалились всей сменой – дураки не дураки, а с роду таки. Хвостов, судя по разводам на щеках, не растерялся. Он вообще был ловок и увертлив.

– Ты сначала рапорт по пьянке научись составлять – ситуация!… Пирожками пахнуло…

– Завернуть?

– Ладно, пошли бродяжить, перекрестившись.

– Давай кого-нибудь собьем!

– От летчик! Стрелять не умеет, летать не умеет, а все туда же!…

Неудачное воззвание Хвостова обернулось в двухминутное бурчание.

При первом же правом вираже, свернув с переулка Крылова, Ильюхин наткнулся на Тюленя – вид с хвоста. Небрежное вихляние «крыльями», пробивающаяся с затылка ухмылка, полностью выдавали скрытые, намалеванные на «фюзеляже» «бубновые тузы». Старый знакомый уже спикировал на даму килограммов под девяносто и из широкого кармана фартука, шутя, вынул чужое добро. Добро из фартука перекочевало в кулак Тюленя, а затем в его карман. С ленивого разворота, перейдя на бег, вывернув до упора подкрылки, а затем тормознув до трусцы, Ильюхин легко занял положение в воздушном пространстве, полностью контролирующее «дружбана».

– Атас, Тюлень! Руки в гору, ноги врозь! – обхватил корпус неприятеля советский ас.

– Покрышкин, здорово! Производственная гимнастика? – называя прозвище Ильюхина съязвил Тюлень. Когда-то, много лет назад, это прозвище воры дали его отцу. Когда он выходил работать «на линию», они передавали друг другу: «Атас, в небе Покрышкин!» Стараниями Ильюхина-младшего это прозвище впоследствии перешло и к нему. Он не огрызался. Напротив, это ему льстило.

Наконец-то две души соприкоснулись телами.

– Угадал. Шестую версту за тобой мерю.

– Мы решили, ты с непогоды на пенсию подал.

– Дамочку подбери! – огрызнулся на Хвостова Ильюхин.

Тот заерзал перед колонной в фартуке: «Проверьте, у вас ничего не пропало?»

– Ничего.

– Так не бывает.

Тем временем Ильюхин затаскивал Тюленя обратно в недра переулка Крылова. Переулок был набит милицейскими газиками со следами ржавчины повсюду, азербайджанцами, воркующими о вызволении родственника, прочим чудным людом. Народец по этому питерскому закоулку шастал бывалый – тертые калачи, мятые бока. Переулок Крылова являлся той дырой в пространстве, куда засасывало всех, кто имел авантюрные гены и кулацкую жилку. Тюленю так все надоело, что он даже не упирался. Ильюхина это забавляло, поэтому он его не тащил, а просто держал за фалду пиджака. Сзади Хвостов многозначительно подгонял гражданочку.

Вывернув в дежурке нутро Тюленя обнаружили: пятьдесят семь рублев сорок копеек, огромный носовой платок и серую полоску бумаги с жирными пятнами. Женщина в фартуке бумажку признала и настаивала на том, что съев пирожок с рисом и яйцом, она не стала ее выкидывать – не увидела урны. Этот ее поступок так поразил милиционеров, что даже сам Павлиныч встал из-за перегородки и подошел пощупать бумажку. Павлиныч «родился» в этом прокуренном помещении лет двадцать пять назад и последние двадцать редко привставал со своего кресла, украденного его помощником из банкетного зала ресторана «Метрополь».

– …Не колышит! Умысел был? – с этим бессильным воплем Ильюхин потащил Тюленя в отдельный кабинет. Он наконец догнал ситуацию: сзади Тюлень видел, как мадам, что-то свернув, засунула себе в фартук. Решил, что купюра, а посему «воткнул» не взглянув и убрал в свою мошну. Тут случайно Ильюхин его и сцапал.

– Ядовитый ты человек, Покрышкин! – усмехнулся Тюлень.

– Будет.

– За город стыдно. Везде наплевано. Подобрал сор, так меня в кутузку!

– Откуда бредешь?

– С Кары, дядюшка, что на реке Шилке. Зимовал там. Три года на цепи сидел, которые сутки не ел.