— Я и сам бывший золотопогонник, не забыл?

Посыльный — квадратный, усатый, с темным южным лицом, в мелких крапинках от близко горевшего пороха — переступил с ноги на ногу, огладил серую шинель с черными застежками- «разговорами»:

— Вы золотопогонник бывший, а то же пришлют будущего, понимаете?

— Ну добро. Видишь, уже хожу, хоть и с палкой. Проводи к доктору, спросим, когда меня выписать можно… Товарищ комиссар, тут все?

— Протокол заседания партийной тройки подпишите, — вздохнул чекист, поворачиваясь уже к своему вошедшему бойцу. — Поручик, вот вам принесли конверт. Подписывайте, заклеивайте и давайте сюда. Мы через азовских контрабандистов передадим, не первый раз…

Вениамин вложил отчаянно сумбурное письмо в конверт, надписал несложный адрес — «на деревню девушке», право слово! — закрыл клапан. Как до войны, сейчас еще марки купить предложат.

Чекист нагрел на спичке сургучную палочку, заклеил письмо тугой пахучей каплей, в которую с очевидным ехидством вбил штамп: «Особый Отдел 1 К.А. Р.С.Ф.С.Р», после чего смахнул письмо в открытый верхний ящик стола.

— Боец, поручика ведите на пересылку. Товарищ Лавренев, протокол подписали? Освобождайте канцелярию, и так дышать нечем.

Вышли на воздух; Веньку отвели к таким же оборванцам из ДобрАрмии, где знакомых не нашлось. Когда красноармейцы откопали его под завалами, погоны золотые сорвали, с откровенной злобой выкинули в лужу. Но положенное число звездочек нарисовали прямо на ткани черным химическим карандашом, приговаривая: «Начнешь бузить, ножом вырежем». Контуженный Венька ничего тогда не запомнил, а вспомнил угрозу только сейчас. У заговорившего с ним штабс-капитана выжженые на коже звездочки просвечивали сквозь дыры ветхой гимнастерки. Рослый, слегка сутулящийся, как все сильные люди, штабс-капитан с нечесаной пшеничного цвета гривой и такими же «панскими» усами, спросил:

— Откуда, поручик?

— Слащев. Кременчуг, — успел сказать Венька. Тут же конвойный ткнул его без особой злобы кулаком под лопатку:

— Разговоры отставить! Сесть!

Штабс подвинулся, и Венька уселся на сырое бревно, кутаясь в обрывки кителя. Ветер тянул на удивление теплый. Неужели весна? Сколько же он провалялся?

А, плевать. Главное — он все-таки написал письмо. Странные люди большевики. Убить готовы, руки не подают, но письмо доставить согласны… Война войной, а жизнь…

Венька не запомнил, когда пришли подводы. Пленников покормили жидко сваренным пшеном. Все так же без лишней злобы распихали по двое-четверо на телегу. Ленивые тычки конвоя подсказали Веньке, что красные побеждают, а от побед радостные и вымещать на пленниках злобу им не нужно.

На телеге Вениамин оказался с тем самым штабс-капитаном, и первое, что спросил клейменый:

— Поручик, вы давали слово не убегать?

— У меня и не спрашивали, — удивился Венька. — Да и куда тут по зиме, я даже числа не знаю. Провалялся контуженным бог весть, сколько. Где фронт, не знаю. Где юг, по солнцу видно, только у нас одежонка не для зимней ночи.

— Оно и понятно, — прошептал капитан, — это нарочно так устроено. Скажите, в случае возможности… Я могу на вас полагаться?

Вениамин задумался. В самом-то деле, большевики ни подписку не потребовали, ни устным обещанием не заручились.

— Господин штабс-капитан, вы мне хоть как обстановку обрисуйте. Не буду я вслепую решать.

— Что тут решать, поручик! Драться надо! Иначе нас большевички запроторят на такую каторгу, что Нерчинск раем покажется. Эти… — штабс презрительно махнул рукой на попутчиков, — уже сдались. Вот увидите, через неделю или две они в красную армию запросятся.

— И что, их так вот запросто примут?

Штабс пожевал растрескавшимися губами:

— А что не принять? Война гражданская. Много людей на обеих сторонах отметились. Главное, где кормят.

Пользуясь тем, что возница — мобилизованый селянин — разговаривать не мешал, штабс-капитан начал рассказывать о ходе войны:

— Врангель заперт вокруг Канева. Он там окопался знатно, краснюки его так и не взяли. Улагай и Дикая Дивизия с остатками казаков Мамантова сидят южнее, в Кременчуге. Но вокруг Канева и Кременчуга повсюду «зеленые», это люди атамана Григорьева. Ходит слух, что самого Григорьева этот Махно зарубил, говорят — царскую дочь не поделили. Но все слухи, достоверного ничего. Я служил у Врангеля в шестом драгунском полку, григорьевскую мелочь мы гоняли в хвост и гриву. Месяц назад большевики взяли Киев. Только черт знает, как им это удалось. Опять же, поговаривают, что Махно предал Григорьева и сдал Киев краснопузым, и это сделали даже два месяца тому, под Рождество, а только сейчас объявили открыто… Словом, северная Украина теперь вся красная.

Капитан утер слезящиеся под ветром глаза, зевнул от холода, но все же продолжил рассказ, греясь одной беседой со свежим человеком:

— Последствия вышли те, что большевики подали помощь венгерскому восстанию. Ведь мадьяры еще по осени учредили у себя республику. Когда мы с Врангелем брали Одессу, как раз у них началось. Румынскому королю венгерская свобода под боком не понравилась. Король Михай уже почти сформировал экспедиционный корпус…

— Румынский экспедиционный корпус, — просмаковал Вениамин каждое слово. — Цыганская интербригада… Как звучит, а?