— Сэр, но…

— Эдди, никаких но. Гражданина Романова не смогла прокормить огромная Россия. Чем же кормить его в доброй старой Англии?

— Сэр, а если его расстреляют?

— Энди, вон в том окне виден Тауэр и та самая лужайка, где, по легенде, снесли голову одному из моих предков. И что? У большевиков нынче Кромвель или пускай даже штурм Бастилии. Бунт черни, бунт необразованных недоучек. История неизбежно вернет их на общий путь. Нашу монархию восстановил генерал Монс. Генерал Бонапарт восстановил монархию французов.

— Сэр, и это стоило нам кровопролитной двенадцатилетней войны, от Амьенского мира до Ватерлоо и Реставрации.

— Именно, Энди. Поэтому шестое — last, but not least! — большевизм следует удавить в колыбели. Нам не нужна Россия, вздернутая на дыбы очередной железной рукой очередного царя Петра, безразлично, будет ли царь дворянского-либо крестьянского происхождения, и будет носить корону, тиару, красный бант или hetman’s mace. Наш идеал — множество республик, царств, ханств, королевств… Что там ни появись, все годится. Всех поддержим. Лишь бы выбить из умов самую мысль о единстве… Вот в этом духе переработайте, сделайте копии по обычному списку. Когда, Энди?

— Сэр… Утром.

Утром Корабельщик и Скромный вышли на Маросейку. Солнце вставало где и положено, со стороны Покровской. Дальше к югу слышалось уже как бы гудение громадного улья: то площадь Хитровка, знаменитый Хитровский рынок, воспетые Гиляровским рукотворные катакомбы, а главное — работная биржа! — восставала ото сна.

Не случись вчерашней лихой вылазки к эсерам в Трехсвятский переулок — он располагался прямо над Хитровской площадью, чуть севернее — Скромный бы сегодня пошел на биржу, нанявшись в грузчики. Место было бойкое, и Скромный нисколько не опасался опознания. Работали плотники, каменщики, маляры, сооружая и раскрашивая щиты, будки отхожих мест, лотки, палатки, переносные прилавки и трибуны для пламенных буревестников революции. Стояли за расчетом, переругиваясь, люди. Опрокидывали от радости стаканчики, заедали похлебкой из плошек.

Художники с Хитрова рынка прямо на глазах мазали вензеля, разгоняли громадные декорации к балаганам, афиши к синематографам, выводя никогда не виданных живьем чудовищ. Здесь были моря с плавающими китами и крокодилами, и корабли, и диковинные цветы, и люди со зверскими лицами, крылатые змеи, арабы, скелеты, красногвардейцы, изъежившиеся лютыми штыками; неизъяснимой толщины буржуи в обязательных цилиндрах — все, что могли выдумать «мастаки и архимеды», как несколько презрительно поименовал их Аршинов.

После нескольких лет войны тут уже не пели смешных песенок, но все так же не лазили в карман за словом. На рядах стояли бараночники, сапожники, скорняки, жутко обижающиеся, если назвать их шкуродерами. Портные готовы были залатать или зашить что угодно хоть на человеке, только плати.

Люди, сбитые с мест, вырванные из жизни войной, подряжались висеть под крышами, ходить по карнизам ради штукатурных или кровельных работ, спускались под землю в колодезь. Иные писали красками, вырезали из досок чудеса, на которые уже вовсе не стало спросу. На южной стороне рынка, за благотворительной бесплатной столовой, ковали лошадей — на это пока спрос имелся, ведь лошадей в Москве насчитывалось не сильно меньше людей… Словом, на Хитровском рынке найти пропитание могли что человек, что ворона.

Но логово растревоженных эсеров даже не улей, осиное гнездо. А еще севернее так и вовсе Покровские казармы. Это уже, получается, шершни: отряд чекистов Попова, того самого балтийца, которого вчера Корабельщик обложил «кокаинщиком сраным». Наверное, Попов обрадуется встрече — да Скромный точно знал, что сам-то не обрадуется нисколько.

— Товарищ Корабельщик, надо решить, что делать. Если еще где надо вас прикрыть, сейчас же и договоримся. Пусть вы и верно угадали, что я недоволен здешними анархистами, но Петра Алексеевича я все же хотел бы посетить.

— Кропоткина?

Скромный кивнул:

— Хотел бы посоветоваться с ним о некотором деле, вам, впрочем, тоже известном. Товарищи говорили, что Петр Алексеевич вот-вот переедет в самый Димитров, это тридцать верст в губернию. Поди его там отыщи.

— А нынче где он?

— Мы как-то с Аршиновым шли по Пречистенке, он показал мне дом и говорит: «Вот здесь недалеко живет Кропоткин. Я советую тебе посетить его.» И я задумался: с какими важными вопросами уместно беспокоить старика? Да так до сих пор и не решился. Он же — Кропоткин! Князем родился, мог в масле кататься. Но анархистом стал по убеждению, из роскоши в борьбу и ссылки ушел. Из тюрем бегал, за границей скрывался. Все, что мы в кружке изучали, все, что написано о русской анархической идее — все из него растет, из главной книги «Хлеб и воля». Кто я перед ним?

Матрос тяжело вздохнул, поглядел на светлеющее небо. Солнце вставало в растворе Маросейки, там, где уже начиналась Покровка. С крыш тяжело шлепались капли утреннего тумана: вчерашний дождь испарился над нагретой землей, всю ночь блестел на листьях, оседал на руках и кожаных куртках редких красногвардейских патрулей. Отчаянно зевающие фонарщики тащили свою тележку обратно, теперь просто закручивая газовые краны. Свет фонарей на фоне летнего дня уже ничего не значил; да и само вчерашнее казалось призрачным, невесомым, вовсе не таким чугунно-многозначительным, как при беседе с расстроенным генералом.