Корабельщик долго смотрел на рассвет. Наконец, сказал:

— Я вам, если честно признаться, завидую. Ваши колебания — пустое. Дело у вас важное, с таким учителя беспокоить не стыдно. А мне вот Михаилу Афанасьевичу и сказать, выходит, нечего. Умелым воровством не похвалишься. Как бы еще лучше воровать, не посоветуешься.

Скромный вздохнул тоже:

— Хотите совет?

— Не откажусь.

— У вас же имеются еще наверняка империалы? Вот ему и отсыпьте. Война приближается, а за совзнаки уже ничего не укупишь. Глядишь, ему ваша золотовка жизнь спасет. Предлагаю на сегодня так и поступить: я к Петру Алексеевичу, вы к Михаилу Афанасьевичу. А встретимся вечером здесь же. Вам на какой адрес надо? Может статься, нам по дороге, я бы еще кое-что поспрашивал.

Корабельщик невесело засмеялся:

— Адрес у него Андреевский спуск, тринадцать. Но в Киеве.

Скромный понимающе кивнул:

— Граница, документы. Опять же, в самом Киеве арестовать могут. Центральная Рада, контрреволюционеры. Да и просто сволочи. А он кто?

— Доктор, женские болезни лечит. Уездным врачом служил в Смоленской губернии, там и познакомились. Правда ваша, что болтать попусту, идемте к Петру Алексеевичу вместе. За обед не беспокойтесь, это с меня, как обещано.

Далеко-далеко закричали гудки заводов: работали еще и «Братья Бромлей», самые первые станкостроители в России. Работали еще железнодорожные мастерские. Не ушел еще на колчаковский фронт весь электролитический завод, еще дышал завод Гужона у Рогожской заставы. В Хамовнической стороне гудели фабрики Абрикосова и Бутикова, где весной выбрали было депутата-меньшевика, да приехал от левых эсеров Сазонов и поклялся бросить контру в топку литейки; тут уж пришлось верного человека выбрать, большевицкого.

Матрос и анархист прошли по Маросейке до перекрестка Новой-Старой площади — тут их нагнал, наконец, обвешанный людьми трамвай. Переглянулись, отказались давиться, пошли дальше, забирая левее и ниже, к набережной, к мосту, на ту сторону, оставляя справа Кремль, обходя появляющихся на улицах людей.

— А когда вы хотите… Туда? — Скромный кивнул на шатровые верхи башен. В утреннем свете резко чернели царские орлы. Красный кирпич стен, сырой от осевшего тумана, блестел жирно, неприятно.

Корабельщик пожал плечами:

— Как с вашими делами закончим, так бы и сходить. И мыслю я, сходим туда мы по вашему мандату от ревкома.

— С эсерами вы эсер, с генералами вы офицер… Кстати, у кого мы ночь ночевали? Кто Андрей Андреевич, кто Сергей Степанович? Генералы-заговорщики?

Корабельщик пожал плечами, поглядел несколько выше царских орлов, и повертел пальцами в воздухе, словно бы листая невидимую книгу:

— Ага. Есть. Вот, Андрей Андреевич Посохов, брат контр-адмирала Посохова. Так, но Сергея Степановича в списках почему-то нет…

— В каких еще списках его нет?

— Да ни в каких нет. Ни по инфантерии, ни по кавалерии, ни по инженерии. Даже в конвойных и тюремных командах не значится такого генерала… Хм. Странно. Кто же он на самом деле — призрак или человек?

— Может, он вовсе и не генерал, и не военный. Может, родственник. Тесть, брат, зять.

— Верно. Тогда его можно год искать, и все равно не найти…

— С каждым вашим ответом у меня все больше вопросов? Как вы эти списки смотрите? Вы их все наизусть заучили? Кто вы, все-таки, такой?

— А вот как явимся мы в Совнарком, так вы все и узнаете из первых рук. Своими глазами увидите.

Прошли еще несколько по Софийской набережной, замаячил впереди купол Храма Христа Спасителя. Солнце поднималось, и от речки запахло илом.

— Честно скажите, вы Ленина не убить собираетесь? — поинтересовался Скромный. — А мои документы чтобы потом на анархистов подумали?

Матрос помахал широченными ладонями перед лицом, разгоняя невидимый дым:

— Лезет же вам в голову всякое, и даже без марафету, прямо завидно. Вот вас, к примеру, если бы хлопнули вчера эсеры, когда мы этак резво в окошко прыгали… Неужто ваше дело бы погибло? Найдется, кому подхватить упавшее знамя, ведь сотни тысяч обиженных немцами да помещиками крестьян от вашей смерти никуда не пропадут, не пропадет и их злоба. Так и с Лениным. За ним желания миллионов, масса на место убитого выдвинет нового. И тот, новый, во-первых, соратников перестреляет… А что же они, сволочи, Ленина-то не уберегли?

Скромный улыбнулся неохотно:

— А во-вторых?

Далеко впереди, возле белокаменной громады Храма Христа Спасителя, на золотом куполе которого уже сияло восходящее солнце, обещая жаркий июньский день, собралась немаленькая толпа.

— Что-то рано для митинга, — Скромный опять положил руку на револьвер.

— В самый раз, — усмехнулся матрос, — вышел народ с заутрени, ну и давай решать вечные два вопроса. Но я продолжу, чтобы вы уж не думали, что я всякий раз увиливаю от ответа. Во-вторых, этот новый вождь, к власти придя, закрутит гайки всему народу. Людям скажет: Ленина беречь надо было, а по сути сам испугается покушения. И начнется такое «неусыпное наблюдение каждого за всеми», что царская охранка раем покажется. В итоге, котел с закрученными гайками так рванет, что чертям в аду тошно станет. Вот и выходит, что выстрел мой только ухудшит ситуацию.