— Постой, братишка, — Корабельщик в два огромных шага-прыжка оказался рядом и привычными движениями затянул подвеску, чтобы кобура оказалась почти на животе комиссара. — Руку сюда положи, вынимается шпалер? Хорошо. Так и носи. А снимай через голову, тогда ремни не разойдутся, другим разом прилаживать не станешь.

— Что же, гражданин комиссар, — сказал тогда Сергий, — разве между православными и коммунистами настолько уж велика разница? Не зря же указал один из крупнейших теоретиков революции, князь Пётр Алексеевич Кропоткин…

Тут и Скромный взлетел по ступеням, растолкав клир, стал напротив Сергия. Митрополит же, подняв наставительно палец, процитировал:

— Учение о гегемонии пролетариата могло укрепиться и правильно пониматься только там, где люди воспитывались в культурной среде, проросшей из веры в гегемонию пролетария! Плотника! Иисуса Христа!

И королевским жестом Сергий велел поднести собранные пожертвования комиссару:

— А от храма вам золотая жертвеная чаша, прямо в ней забирайте.

Комиссар прибрал под фуражку выбившийся было черный чуб, кивнул Корабельщику:

— Спасибо, брат.

После чего повернулся к Сергию:

— Откупаетесь малым, думаете, убережетесь? Маркс говорит, религия ваша — опиум для народа!

— Воистину правду говорит Маркс, — неожиданно согласился Сергий. — Болящему в страдании дают опий, дабы облегчить муки. Сказано же, богу богово, а кесарю кесарево. Если народ кесаря терпит, ужели священник должен вести вас на кровь? Наше дело призывать к миру, и бога молить за невинноубиенных, да будет их мало, елико возможно. Таково наше назначение: облегчать страдания и утешать.

— Ишь, как заговорил, рясоносный черт! — комиссар выругался и поглядел на стрелков с немым вопросом; видно было, что те готовы развести руками. Наблюдая растерянность агитатора, из толпы закричали:

— Про говно спроси! Пусть отвечают, антихристово племя!

— Гражданин комиссар! — на ступени протолкался бородатый мужик в сапогах, полосатых штанах, обычной рубахе навыпуск, затянутый кушаком, и комкающий в здоровенной ладони шапку не то фуражку: ладонь легко скрывала головной убор полностью, до того парень был здоров.

— Сделайте милость, — нахально попросил выдвиженец, — растолкуйте трудовому народу! Кто при коммунизме будет убирать говно?

Солнце выкатилось над главой храма, над большим куполом, и часть собравшихся вдруг оказалась вполне людьми: с белыми умытыми лицами, в чистой, хоть и дешевой, одежке, с немым вопросом, обращенным к спорщикам. Часть же толпы так и осталась в тени. На мгновение, на удар сердца Скромный подумал: вот Россия, вот разделенные светом две почти равные части, неотличимые друг от дружки, разве только иные под светом — а иные в тени. Притом всякий станет защищать свой выбор, не понимая, что Солнце вот-вот сдвинется снова, и на свет выйдут вовсе иные люди.

Но следовало спасать коммуниста — хоть и не анархист, все же он был свой, ближе всякого контрреволюционера, и уж точно ближе нажравшего ряху митрополита, роднее лоснящихся от столичных приношений служек.

Скромный решительно выступил вперед, резко поднял руку: не раз ему случалось выступать на митингах, и тут он уже ничего не боялся.

— Что же, граждане, вы сомневаетесь в коммунизме, потому что никакой коммуны не видали своими глазами?

— Правда! Не видали! — крикнули там и сям, но тоже растерянно. Ждали, что станет лепетать комиссар, а тут вмешался мелкий черт-прохожий.

— Так вот, граждане москвичи! Я приехал из Украины, на съезд рабочих и крестьянских депутатов. У нас коммуны организованы в большинстве случаев с крестьянами. В меньшинстве: крестьяне с рабочими. Все члены этих коммун — мужчины и женщины — совершенно сознательно относятся к делу, будь то в поле или на дворовой работе. Кухни общие, столовая также.

— А я не хочу кухню общую, что делать?

— А это как вы в своей коммуне определитесь. У нас пожелание того или другого члена коммуны готовить отдельно или есть в своей квартире, не встречает никакого возражения.

Мужик на ступенях обернулся потеряно: настоящего рассказа очевидца, беседы всерьез, он вовсе не ждал. Крикнуть, что все ложь? Сей же час матрос-оглобля засвидетельствует истину оратора, и начнется драка. За драку же не плачено, да и выбить плечо лось морской, судя по каменной роже, может запросто.

Из толпы раздался женский тонкий голос:

— А дети что?

Скромный нахмурился, вспомнив оставленную семью, и ответил:

— Старого типа школу мы не желали восстанавливать. Из нового остановились на анархической школе Ферера. Но, не имея подготовленных к ней людей, собирались мы вызвать более сведущих товарищей из городов.