Радиолампа представляет собой два электрода. На первом, катоде, сидят электроны, что твои воробьи на кипятильнике. Ток в цепи пошел, кипятильник греть начало — полетели птички в сторону анода, потек ток через лампу, цепь замкнулась.

Чтобы лететь не мешали всякие несознательные молекулы воздуха, все это происходит в герметичной стеклянной колбе, откуда воздух откачан.

Важно то, что летят электроды строго в одном направлении, с минуса на плюс. Поменяется направление тока снаружи лампы, окажется плюс на кипятильнике — электроды с него никуда не полетят.

Поэтому простейший диод или там выпрямитель-кенотрон так и устроен. Большего ему и не нужно. Всех впускать, назад никого не выпускать.

А для построения управляемого вентиля нужно иметь возможность останавливать поток электронов без прыжков полярности.

Поэтому между анодом и катодом появляется сетка, и лампа такая называется триодом. В зависимости от напряжения, сетка либо запирает поток наглухо, либо, напротив, работает ускорителем. Один вольт напряжения на сетке меняет анодный ток раз в десять. Или в двадцать. Или в сто. Это соотношение и есть коэффициент усиления, этим-то рычагом слабенький разряд, уловленный антенной, превращается в рев рассерженного начальника, находящегося за две тысячи верст. Сильный шаман, однако!

Все хорошо, но катод подогревать надо. Двести пятьдесят вольт обычное напряжение накала. Для вычислительной техники еще бы ладно, в киевском Институте имени Вернадского розетка есть, и даже не одна. А у радистки Кэт всего лишь красивый чемодан с блестящими колесиками.

Конструкторская мысль работала, и в лампе появилась четвертая сетка, ускорительная. Лампа-тетрод с четвертой сеткой разгоняла взлетевшие с катода электроны. Управляющая сетка проверяла у мимопролетающих аусвайс и открывала либо закрывала поток.

Потом кто-то придумал еще пятую сетку, прикрывающую анод от выбитых из него молодецким торможением электронов, появились пентоды. А потом и гексоды. А потом и лампы с семью, восемью электродами: гептоды и октоды.

В дебри я уже не полез. Мне хватило, что тетрод позволяет снизить напряжение накала до двадцати вольт. Этим уже можно нагрузить Бонч-Бруевича. В истории существовали стержневые лампы типа шесть-один-один-один, шесть-ноль-два-один. Понятно, что прямо сегодня их не получить. Американцы разработали такое аккурат ко Второй Мировой, наши еще позже, для ракет Королева и луноходов Бабакина — но хотя бы начать.

Я вдруг понял, что меня беспокоило и включил карту — прямо в машине, плюнув на секретность. Питер-Москва-Киев-Одесса, тот самый «красный пояс», именуемый на жаргоне «коммунизм», в котором сейчас происходят основные события, воплощается в металл переданный мной хай-тек и тем самым двигается семимильными шагами прогресс. Прошедшие годы прибавили к главному стволу выросты в сторону Смоленск-Минск, Москва — Нижний Новгород — Самара, Киев-Ровно-Тернополь… Общая площадь красного пятна уже с приличную европейскую страну.

Или даже с неприличную, типа голоспинной Франции, опьяненной миром, и потому смело укоротившей женские наряды выше всех приличий, почти до колена.

Но именно такую площадь Вермахт в нашей, эталонной истории, оккупировал уже к началу осени сорок первого года. Площадь величиной с Францию. Что бы там ни кричали патриоты — блицкриг сработал, как срабатывал и раньше, безотказно. Любая европейская страна проиграла бы; впрочем, они все именно что проиграли.

А нас, как ни прискорбно признавать, спасла именно что территория. Спас нерадивых потомков Иван Грозный, за жестокость именуемый Васильевичем. Озаботился заблаговременно прирастить Россию Сибирью, чтобы Жукову и Тимошенко было куда отступать…

— Пропуск предъявите, товарищ! Цель визита сообщите, товарищ!

Ага, это мы уже на месте. Боец с проходной полигона заглядывает в открытое стекло автомобиля. Пропуск у меня универсальный, все покажет, чего надо.

Я погасил карту и вынул знаменитое черное зеркальце.

Знаменитое черное зеркальце отобразило пропуск со всеми необходимыми подписями, печатями и секретными отметками. Красноармеец вытянулся, щелкнул каблуками, отошел в дежурку, пока товарищи по наряду раскрывали сетчатые ворота.

Дежурный вписал в большую шнурованную книгу время, марку машины — легковой «АМО» сейчас отгоняли на стоянку, где водитель мог либо сидеть за рулем, либо перейти в домик ожидания.

Затем дежурный вписал имя посетителя, номер пропуска — он и так знал Корабельщика в лицо, на полигон тот наезжал часто, но порядок есть порядок. После всего дежурный, злорадно усмехнувшись, поднял трубку безномерного телефона, прямого провода караулки:

— Степаныч, не спи, замерзнешь. Июнь месяц, мороз и метель.