Замолчав, Татьяна долго всматривалась в рыбачьи лодочки. Расшитый бисером наряд боярышни сверкал в полуденных лучах, отлично подходя к грубой каменной кладке. Меч бы мне, шелом — полушуткой подумал Венька, и не сказал ни слова. Хватит вычищенного костюма. Симферопольский еврей, услыхав, что юноша собирается объясниться с предметом любви, заштопал брюки вовсе незаметно, а залоснившиеся локти портновским волшебством распарил и выгладил, и взял всего-то целковый. Последний Венькин целковый, доживший от Екатеринбурга до самой Ливадии.

Так что штиблеты Венька вычистил сам. Тут, на любой набережной, первый же мальчишка-чистильщик избавил бы студента от возни с ваксой за сущие копейки, но Вениамину почему-то показалось неприятным выглядеть еще одним «барином».

Слова Татьяны расставили все по местам, и Венька прекрасно понял — почему.

Будущее!

Любая война закончится. И, к сожалению, Вениамин Павлович прекрасно знал, что именно эта война закончится не их победой. Что именно эта боярышня уже завтра снимет жемчуга и пойдет печь хлеб, и продавать булки на той же набережной, где в ряд стоят мальчишки-чистильщики и крикливые тетки из рыбацких поселков.

Чего там такого уж важного внесено по слову Корабельщика в черную записную книжечку, под зеркальце-обложку, студент пока не знал. Но видел прекрасно, что народ — в Екатеринбурге, да и тут, в Крыму — царя назад не желает.

Ничто не оскорбляет человека больше, чем справедливость. Нет большей горечи, нежели понимать: именно вот эта мелочь и есть все, чего ты на самом деле достоин. Россию тебе? Один раз уже попробовал! Теперь сиди в Крыму смирно!

Вениамин Павлович вздохнул и тоже долго смотрел на вечное море, помнившее римлян, Митридата и генуэцев; турецкие галеры-каторги, казацкие чайки, парусники Ушакова и английскую эскадру под Севастополем, болгарских контрабандистов и немецкий рейдер «Гебен».

— Татьяна Николаевна, — осторожно сказал парень, — позвольте тогда и мне говорить прямо.

Девушка посмотрела на собеседника; серые глаза в таком свете показались Веньке голубыми, редкого оттенка Бийских изумрудов.

— Вам же известно, что англичане и французы больше не посылают и не пошлют нам военного снаряжения?

Татьяна молча кивнула.

— Поход — наш единственный шанс переломить ситуацию. Если для России вообще имеется путь к спасению — так вот он, в наших руках. До весны остатки снаряжения разворуют и продадут все тем же большевикам или степным анархистам Гуляй-Польской республики. Патроны израсходуют на Перекопе так или иначе. Лошадей от бескормицы забьют на мясо. Все очень просто. Сейчас — или никогда.

Татьяна повернулась к парню, обеими руками взяла за лацканы и четко, раздельно, глаза в глаза — серые в карие — выговорила:

— Чем меньше. Вернется из похода вояк. Тем больше гражданских. Тех, которых вояки. Будто бы. Будто бы! Клялись оберегать. Переживет зиму. Тем меньше перестрелок и драк. За престол. Престол, убивший отца и маму. Тем меньше неприкаянных с оружием на улицах Ялты. Вениамин… Венька! Или ты остаешься со мной. Или я молюсь, чтобы ты не вернулся!

Оттолкнув парня, Татьяна развернулась и убежала внутрь, во дворец.

Вениамин потерянно побрел следом. И, странное дело, все встречные мужчины — что штатские, что военные, что флотские — смотрели на юношу вполне сочувственно.

На ступенях дворца здоровенный уральский казак, присмотревшись к парню, взял за рукав:

— Ты ведь из наших! Здравствуй, земляк.

Вениамин кивнул, даже не пытаясь что-то говорить сквозь слезы.

— Ништо, — сказал казачина, раскуривая коротенькую трубку. — Вернется. У меня глаз верный. Подумаешь, разругались. Оно-то баба всегда хочет, чтобы при ней сидел. Но, коли не уступишь, то покорится. Баба существо вертячее. Мне тут на променаде объяснял цельный академик. Вот, хоть и социалисты, иху мать…

Уралец выпустил клуб ароматного дыма и пробурчал:

— А все же, когда бы еще я так заговорил, с академиком-то…

Казак вытащил из планшета белый чистый лист, протянул и карандаш:

— Нацарапай для нее хоть какую малую весточку. А я дружков попрошу, доставят без обману. Такие черти, что хоть самой царской дочери вручат в собственные руки!

«В собственные руки сэру У.Р.Ч, вскрытие секретарем карается. Эдди, сукин ты сын, это я именно тебе. Ноги вырву и обратной стороной вставлю.»

Упомянутый «сукин сын», сиречь бессменный секретарь сэра У.Р.Ч. — то есть, Уильяма Рэндольфа Черчилля — положил не вскрытый пакет в утреннюю почту. Всего раз и открыл письмо. И ведь не по прихоти: патрон требует, чтобы самому не терять мгновения на возню с ножом для бумаг. А моряк-разведчик все помнит. Впрочем, что сердиться? Такая служба.

В пакете же находился единственный листок превосходной бумаги, покрытый ровными строками следующего содержания:

«Сэр, по итогам обобщения результатов обстрелов известных вам городов Красным Линкором, вверенный мне департамент может сообщить следующее: