Татьяну студент обнаружил на каменной скамье террасы, за углом дворца, в кругу щебечущих подружек. Услышал обрывок фразы:

— … А я-то думала, все! За Петродворцом жизни нет! Одни бабки-ёжки из Пушкина, да лесовики до самой Греции. В Греции немножко Парфенон, чуть-чуть Байрон — и снова дичь да глушь…

Татьяна рассеяно улыбалась то одной, то второй собеседнице, что-то говорила. При виде студента, однако, сразу же поднялась и велела:

— Оставьте нас!

Подружки с понимающим хихиканьем брызнули на все стороны. «Чисто тебе бурундуки, ” — с внезапным недовольством подумал Вениамин.

А потом увидел на скамье возле Татьяны ту чертову газету и мигом снова превратился в Веньку, разом лишившись так трудно собранной уверенности.

— Татьяна… Николаевна… Я хотел бы…

Татьяна подняла газету с большим фотоснимком на развороте. Матрос-анархист, симпатию к коему приписывала Татьяне молва, без особеного усилия держал на вытянутых вверх руках бревно. По спокойному лицу матроса Венька видел, что соперник вовсе не надсаживается, несмотря на пару каких-то социалистов, уцепившихся за оба отруба и поднятых вместе с лесиной на добрый аршин в воздух.

— Вы тоже будете меня ревновать? — спросила Татьяна безо всякого чувства, отбрасывая газету на скамейку… Вот, понял Венька, точно как мать говорила отцу: «Снова вы, Павел Акинфиевич, пьяны домой ворочаетесь.»

И от этого внезапно развеселился. Рыси не трусил, ледохода на Енисее не трусил, а перед какой-то девчонкой руки дрожат? Хоть она и царского рода, да сам-то Вениамин рода сибирского; посчитать предков — еще поглядим, чей корень чище!

— Что вы, Татьяна Николаевна. Чувства мои к вам вы и так знаете; ну да я объявляю гласно, что люблю вас. А уж вы сами решайте, кого выбрать.

Вениамин Павлович развел руки, как бы заключая в них голубой солнечный простор над морем. Легко вышли слова; репетировал — не мог произнести, а тут как по маслу.

Татьяна неожиданно улыбнулась:

— Да что тут выбирать, Вениамин Павлович. Как вы говорите открыто, так и я скажу без экивоков, в современном духе эмансипе. Готовы?

Венька улыбнулся тоже, как улыбался ему на охоте брат:

— Стреляйте!

— Выберу вас, если вы в поход не пойдете. А пойдете — тут не обессудьте, слово мое не камень. Вылетело — не поднимешь.

Венька так и сел! Прямо на расстеленную газету, придавив неназываемой частью тела морду чертова матроса.

— Но… Татьяна Николаевна, вы же третьего дня вдохновляли на поход этих… Гусар, и там какой-то поручик, и юнкера… Им вы говорили прямо противоположное! Как же так?

Татьяна Николаевна поднялась, протянула руку:

— Проводите меня вон туда, на площадку. Там нас не подслушают.

Зато все увидят, подумал Вениамин Павлович; а Венька сказал: и черт с ними! Пускай все завидуют. Подумаешь, дуэль — под стенами Редикорцева дома в меня таких дуэлистов три десятка палили. Ништо!

Вышли в полукруглый рондель, вознесенный каменным основанием высоко над золотым и багряным Ливадийским парком, для лучшего вида на море. Ах, вид в самом деле открывался превосходный! Белые платочки рыбацких лодок, синева-синева, отражение ясного высокого неба, скорого полнолуния; разве что полдень сейчас, неожиданно теплый осенний полдень.

— Вениамин Павлович, кем вы себя видите в Крыму… Скажем, лет через пять? — Татьяна осведомилась настолько напряженным голосом, что студент сразу заподозрил подвох. К счастью, девушка тоже волновалась и не стала томить ожиданием:

— Все эти… Гусары, поручики, юнкера… Не разумеют, что их горячность лишь повредит. Они все думают, что влюблены в меня. И все мысленно видят себя как бы сбоку, этакой, знаете, картинкой. На сей картинке все они в седлах, поражают большевиков. А дальше что? Вот вы на кого учились?

— На инженера-мостовика.

— Стало быть, можете строить. Пусть не в Крыму, но где-то еще. А что делать всем этим воякам? Потом, после похода?

— Вы не верите в нашу победу?

— Ни на волос. Вслед за молвой вы считаете моей симпатией матроса-анархиста. Лизонька Бецкая, помнится, даже хвалила меня за выбор: при новой-де власти надо устраиваться. Что же, — девушка вынула записную книжечку с вставленным в обложку черным зеркальцем, — вот мой разговор с ним. Он многое расставил по местам. Обещаю, что после помолвки мы всю беседу вместе прослушаем. Недосказанность хороша в меру.

— Но помолвка…

— Исключительно в том случае, когда вы не пойдете в поход.

— Но мои друзья посчитают меня трусом.

— Вениамин Павлович… Я все же попробую объяснить вам, прежде чем пускать в ход извечное женское: «они или я». Новому Крыму, так или иначе — быть. А в том Крыму один толковый инженер-созидатель ценнее десятка мальчишек с пистолетиками. Ценнее настолько, что мне для вас не жалко себя, понимаете?

— По… Понимаю.

— Увы, вряд ли. У меня, кроме себя самой, ничего и нет.