К сумеркам от сорока тысяч корпуса Мамантова осталось едва тысяч десять, сбившихся вместе, клином прорубившихся к Днепру и по льду отбежавших на Кременчуг. Туда же сбежала прослышавшая о разгроме Дикая Дивизия, прекрасно понимая, кем Буденный займется после казаков.

Передовые части Врангеля добрались до Канева после холодного полудня. Их встретили остатки штурмовиков Слащева, попавших на ночевке под удар железнодорожной артиллерии красных. Тело самого Слащева отыскалось под камнями брошенной помещичьей усадьбы, причем было заметно, что разведка большевиков побывала здесь после обстрела и унесла все бумаги, какие нашла.

Барон Врангель не повел конницу под жерла морских орудий и вообще не полез на «большевицкий» берег. Он взорвал мосты и согнал пойманных обывателей на строительство настоящей линии обороны: с окопами полного профиля, с орудийными и пулеметными казематами.

Изо всех участников декабрьской кампании более всего выиграл Григорьев, подмявший почти всю правобережную Украину. В тот самый Солнцеворот, когда Крымский Дракон захлебывался в собственной крови на берегах Кагамлыка, Григорьев опрокинул тонкую цепочку «сечевых стрельцов» и вышиб из Киева Петлюру.

Солнце село и самый короткий день в году, наконец-то, закончился.

Закончился самый короткий день в году; завершилась и самая длинная ночь. Лишь к полудню Солнце показалось над верхушками леса, потянулись впереди конных длинные-длинные тени, зарябили отблески на рельсах Дарницкого моста, и засверкали золотые головы киевских церквей.

На подъезде к мосту, через реку напротив древнего Выдубицкого монастыря, монахи коего завели перевоз еще чуть не при Кирилле и Мефодии, отряд придержал одинаковых вороных. Столпившиеся перед насыпью жители безымянной слободки не ждали беды от жалкого десятка бойцов и беззастенчиво разглядывали лоснящихся жеребцов, кожаные куртки, папахи, дорогие сабли — все черное, только камни на саблях красные, иголочками сверкают в низком солнце зимнего полудня. Всадник посередине строя держал на седле закутанного в бурку ребенка, он-то и спросил:

— А что, люди добрые, где тут ближайший доктор?

Киевляне переглянулись и заворчали:

— Подо льдом, стал-быть, — сплюнул подпоясанный веревкой дед, натирая мерзнущие уши, кутаясь в непонятные лохмотья.

— Атаман Григорьев за статочных людей. А голодранцев и жидов приказал вешать, — пробасил толстый мужик в не сходящейся на животе шинели.

— Доктора каждый второй кучерявый да кривоносый. Стали бить жидов, так и русские доктора все попрятались, — глядя в синие тени на снегу, вздохнула бабка, оправлявшая ватник.

— Микола было спрятал одного, так донес кто-то, — крикнули в задних рядах. — Ну, вместе их и утопили, связанными.

— Нету доктора. Езжай до города, вдруг там не всех жидов побили, — подвел черту мужик в хорошем офицерском полушубке и валенках, но без штанов. И тут же в задних рядах кто-то сочно выдохнул:

— Эт’вряд ли…

Кони двинулись к подъему. Передовой конь зафыркал, не пошел на пропахшую креозотом насыпь. Тогда всадник наклонился к самой гриве и сказал ровным тоном:

— Смотри, Остап! Расколдую тебя в человека обратно! Поищешь тогда детям на обед, жене на платье, не так побегаешь, как под седлом у меня!

Конь, явно поняв сказанное, мотнул головой и вынес легонького небольшого наездника на рельсы тремя скачками.

Жители слободки так и обмерли. Десяток вороных все же взошел на насыпь, хотя бойцам пришлось для того спешиться.

— А… — уронил руки вдоль тела дед, — никак, Батька?

— Точно. Вон тот чернявый — то Семка Каретник, над конницей старший.

— В черном бушлате с золотом — Федька Щусь.

— Матрос, гляди, как чуб выпустил.

— Седой — Аршинов, ученый человек, из Москвы самой к Батьке приехал.

— Уважают, вишь…

— А Левка где?

— Должно, на хозяйстве остался…

Кони поднялись и пошли по шпалам к мосту — черные силуэты на обжигающе-синем небе — и скоро исчезли в отблесках стальных ферм Дарницкого моста.

С моста отряд свел коней через лесок, уже к самому подножию Выдубицкого монастыря. Монахи неодобрительно глядели на безбожников, проехавших, не ломая шапки, не крестясь. Вот Григорьевские хлопцы, хотя и озоруют относительно баб и людей богатых, однако же бога не забывают. Иные даже делают и вклады.

А эти черти — черные на вороных конях, едут и морды кривят. Чего кривиться? Подумашь, тела валяются. Если бы люди, то грех. А жидов приберут вскорости, как хлопцы нагуляются. Тут, выше на горку, еврейское старое кладбище как раз. Утихнет пальба и хмельное буйство казацкое, выползут из тайных нор жиды, похоронят своих, и снова засверкает бестревожно дорога на Караваевские дачи, помчат на санках заможные люди с девками. Глядишь, кто и задумается о душе вечной, бессмертной, о Христе, что его те самые жиды продали, за что нынче кару и принимают. Нет же, крутят головами, хмуро едут редкой цепочкой — сквозь весь район Зверинец, потом наверх, по Печерской улице, вдоль рельсов двенадцатого маршрута, к Арсеналу и Военному училищу…