На другой стороне поля первоконники тоже не собирались отступать, и все по той же причине. С юга шли белые. Все те дворяне, урядники, «благородия», которым требовалось кланяться, которые в любом споре и на любом суде были правы перед бедным и рабочим человеком; баре, у которых была земля, заводы, деньги; под которых такая же толстопузая Дума голосовала законы.

Почти до человека были равны сдвинувшиеся полки. Резались ножами, в упор палили береженный «для себя» патрон. Прямо на теле подрывали гранату и умирали с радостным смехом, видя, как валятся окружившие враги. Осатаневшие кони выкусывали мясо из бедер кого поближе. Кованые «по зиме» шипованные копыта вбивали упавших в буро-красную кашу из глины, крови, растаявшего снега.

По уму, следовало прекращать бой, трубить отход. Например, предоставить изобретенный еще Чингис-ханом «золотой мост»: открыть в кольце дырку, и пусть бегут в нее. Беглец не загнанная в угол крыса, насмерть уже стоять не хочет. Еще можно отступить самому. Выманить противника на ложное преследование, растянуть и тогда уже слитными клиньями рвать неплотные колонны, в азарте преследования потерявшие локтевую связь.

Но такова была обоюдная злоба, что не слушали приказов на обеих сторонах поля. Пропадали в свалке казацкие посыльные, напрасно «Муромец» выжигал разноцветные ракеты. Каждому казалось: вот еще удар, еще вот этого достать — и покатятся, опрокинутся, подставят спину!

В небе один из уцелевших белых истребителей, поняв, что на пулеметах «Муромца» никак не взять, набрал высоту и спикировал точно в середину большевицкого корабля. Пилот, однако, сумел подвинуть четырехмоторный корабль так, что «Фарман» всего лишь обрубил правое крыло — но и этого хватило. «Муромец» крутанулся, сделал несколько витков и ударился в лед; сверху на нем горел самолет храбреца. Таран видели оба командующих, и оба поняли, что настало время последнего резерва, последней соломинки.

Мамантов приказал двинуть в линию тех немногих священников, кому пузо не застило бога; высоко воздев кресты, батюшки закричали: «Да воскреснет бог! Да расточатся врази его!» — и тоже двинулись к черной воронке. Понимая, что сбереженную горстку бойцов бесполезно бросать в огонь, что надо зайти хотя бы во фланг, а лучше всего в тыл, Мамантов избрал для обхода путь по замерзшему Кагамлыку.

Навстречу ему, точно из тех же резонов, повел полк штабной охраны лично Буденный. Саперы настелили гати поверх слабого прибрежного льда и убедились, что на глубине лед прочен достаточно. Буденный обернулся к начальнику штаба, царской выделки генералу Сытину:

— Павел Павлович, вам и карты в руки. Схожу, встречу гостя дорогого. Мамантов приписной казак Нижне-Чирской, а сам я Сальского округа. Как не приветить земляка!

Сведя коня по гати на лед, Буденный обернулся к большому армейскому оркестру:

— Играть, хлопцы! Хоть кровь по колено, хоть по горло в лед уйдете — играть! Наши должны слышать, что в тылу казаков «Интернационал» играет. А и казаки должны слышать… Зеленую ракету!

Заревели медные геликоны, покатился их гул по льду, эхом отразился от глинистых берегов; и захрустел Кагамлык под сходящимися полками. Буденный выгнал коня вперед всех — и Мамантов сделал то же.

— Что, казара! — Буденный выдернул шашку, — нагаечник, царский кулак! Теперь не походишь над народом с плеткой!

— Иногородний! — крикнул Мамантов, горяча коня, чтобы не боялся идти против ревущего трубами строя красных. — Ты и не казак вовсе, правильно сторону выбрал. Мы твою голову собакам скормим!

— Облезешь, — хмыкнул командарм, — и неровно обрастешь.

Лучшему наезднику Донского полка горячить лошадь не требовалось, конь слушался одних шенкелей. Гнедой Буденного и вороной Мамантова съехались на льду Кагамлыка, под кружащим в звенящей синеве самолетом: у большевиков нашлась быстрая замена сбитому.

Конные поединки — мгновение; Мамантов исхитрился рубануть по правой руке соперника и оскалился, обернувшись:

— Что, краснопузая собачка, лапку перебинтовать надо?

— Я и левой умею, — спокойно сказал Буденный, колющим ударом «от плеча» забивая полосу стали в глазницу белому генералу.

Мамантов рухнул; через долгие-долгие пятнадцать секунд по упавшему захрустели копыта буденновского резерва. Навстречу им двинулись казаки, впервые за весь поход задумавшиеся, что можно ведь и проиграть. Но уже было поздно. Ревели собранные по всем полкам трубы. «Интернационал» торжественно катился по замерзшей речке, приводя в трепет белых и вливая новые силы в красных. Здесь бы помогли пулеметы, да только давно потонули тачанки в свалке. На обоих берегах Кагамлыка уже не стало сил ругаться — хрипели люди и кони, почти одинаково роняя белую пену, покрывшись коркой соли от высохшего пота. Буденновский полк опрокинул сборную солянку Мамантовского личного конвоя — и те были рубаки, и те не струсили, да только личная сотня против тысячи укомплектованного полка не тянет!

Красное знамя вынесли в тыл отрезанной голове Крымского Дракона — кубанцам Улагая. Там и здесь поднялся крик:

— Мамантов убит! — но даже это не помогло разделить вцепившиеся друг в друга рати. Если кто и хотел бежать, сейчас его замечали пилоты сменяющихся «Муромцев», указывали красной ракетой, а там уже догоняли, кто ближе.

Пленных не брали. Казаки отбивались яростно — никогда в жизни они так не рубились! — но с каждым упавшим под копыта казаком росло преимущество красных, росла их уверенность. Вот уже там и сям стали слушаться команд. Вот уже где-то разорвали дистанцию, давая работу пулеметным тачанкам. Вот уже чертов самолет выпустил ракеты в сторону обоза…