— Ты пытался убить нас, — ответила я.

— Мы пытались спасти тебя, — огрызнулся он.

— Было глупо с нашей стороны ожидать от Се7мерки разумных действий, учитывая их планы на тебя, — вставляет Преподобный. — Я недооценил их неутолимую жажду власти.

Я качаю головой.

— Се7мерка не раз спасала мне жизнь. Если кто и пытался спасти меня, так это они, — говорю я, хотя не уверена, что верю в собственные слова. Тем не менее, я не хочу, чтобы эти засранцы думали, что их вмешательство приветствуется.

— Так может показаться на первый взгляд. Но разве тебе не интересно, почему они были так непреклонны, чтобы держать тебя подальше от нас — организации, которая в течение многих столетий принимает страдающих и успешно борется с известным нам злом.

— Эм, вероятно, чтобы ты не просверлил дыру мне в голове, — закатив глаза, отвечаю я.

Преподобный игнорирует мое замечание, словно идея пыток — не более чем надоедливый комар, жужжащий под ухом.

— Варварские эксперименты, предпринятые первыми из Посвященных много-много десятилетий назад. Уродливое пятно на нашей истории, но, уверяю тебя, ни один человек не пострадал под нашей защитой в последние годы.

Наклонившись вперед, он ставит локти на стол, и пальцами подпирает подбородок.

— Ты ведь способна определить лгу я или нет. Прошу, можешь убедиться в этом сама.

Прищурившись, я самодовольно улыбаюсь. Это именно то, чего он хочет. Его друг, Крисиз, обманул меня и заставил думать, что он обычный нормальный парень, только чтобы позже блокировать мое принуждение. Откуда мне знать, что, как только я коснусь его разума, меня не пронзит в ту же секунду изнурительная боль? Он может предложить совершить самоубийство.

К черту его.

— Так чего ты от меня хочешь? — спрашиваю я, откинувшись на спинку кресла.

— Хочу от тебя? — нахмурившись, переспрашивает Преподобный.

— Да, просто у каждого есть своя повестка дня, как только дело доходит до меня. Какая у тебя?

Он качает головой.

— Никакой. Мы просто хотим уберечь тебя от тех, кто хочет навредить тебе. Мы наблюдаем за тобой всю твою жизнь, Иден, надеясь, что зло не настигнет тебя. Мы держались в тени, потому что хотели, чтобы ты жила нормальной, человеческой жизнью. Но теперь, когда ты подружилась с теми самыми силами, которые хотят манипулировать твоими уникальными способностями, мы считаем необходимым расширить нашу помощь.

Я скрещиваю руки перед грудью и сжимаю губы, прежде чем сказать:

— Нормальной, человеческой жизнью? Если как ты говоришь, наблюдал за мной, то должен знать, что в моей жизни не было ничего нормального.

У Преподобного хватает наглости, выглядеть полным раскаяния, и он опускает вниз темно-карий взгляд от стыда.

— Знаю и прошу прощения. Ты не знаешь, как сильно я хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Каждый день молюсь о прощении. Молюсь за тебя.

Какая чушь.

Уже в двадцатый раз, как только приехала сюда, я закатываю глаза и раздраженно вздыхаю.

— Оставь свои молитвы при себе. Кроме того, не похоже, что это ты во всем виноват.

Он долго смотрит на меня, прежде чем переводит глаза на папку перед собой.

— Твоя мать…когда ты последний раз видела ее?

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Несколько лет назад. Может больше.

— Ты не частый посетитель в больнице? — слегка нахмурившись, спрашивает он.

— С чего бы мне им быть? Она не хотела меня видеть. А когда она была в ясном уме, то вспоминала кто я и винила за то, что она оказалась в больнице.

— Ты веришь, что она может стать лучше?

Я отворачиваюсь от его любопытных глаз, обращая свое внимание на пыльные полки, забитые книгами.

— За двадцать два года она ни разу такой не была. Можно с уверенностью сказать, что этот поезд ушел давно.

— На все воля Божья, Иден. Ты должна только просить Его милости.

— Да? — поворачиваюсь я, чтобы зло посмотреть на него. — Было бы мило с Его стороны даровать мне немного этой милости, когда я носила дырявую, поношенную одежду и спала на грязном матрасе. Но я думаю, Он был слишком занят, раздавая эту милость другим детям.

— Я… — сглатывает Преподобный, его темно-карие глаза остекленели. — Прости меня. Я могу лишь только представить, как трудно было расти при таких ужасных обстоятельствах.

— Трудно? — фыркаю я. — Зимой мне приходилось пакетами оборачивать ботинки, чтобы дойти по снегу до школы. Я никогда не пропускала уроки, даже когда болела. Потому что знала, что бесплатный обед будет моей единственной настоящей едой на целый день. Сотрудницы кафетерия даже упаковывали остатки еды по пятницам и отдавали ее мне, чтобы мне было хоть что-то поесть на выходных.