Ноги вдруг становятся ватными, больше не могут меня удержать, и я падаю в пустоту. Мне даже не больно от того, что стукаюсь лбом о дверной косяк.

Глава 45. Живая мишень

На следующий день:

Понедельник, 2 мая 2022 года

5:15

Лев

У меня болит каждая клетка мозга. Боль долбит в виски, как отбойный молоток. А еще ноют ребра — такое ощущение, что меня по ним пинали, пока я был без сознания… Лежу на траве, еле могу двигать онемевшим, изрядно пострадавшим телом. Руки сцеплены сзади наручниками, и я не знаю, где и сколько времени так пролежал.

Холодно… хотя на дворе май. Роса с травы пропитала футболку и джинсы. По всей видимости, лежу тут давно.

Рассвет щедро добавляет боли моему и без того плачевному положению. Яркий свет режет глаза, невольно щурюсь, кое-как оглядываюсь. Похоже, я на каком-то заброшенном полигоне. Широкое, покрытое травой поле сплошь окружено земляным валом, а за ним лес. По обе стороны от меня торчат ржавые железные штыри в человеческий рост, на них гнилые деревянные квадраты, изрешеченные пулями. Должно быть, именно на эти деревяшки крепятся листы с мишенями для тренировки в стрельбе.

Вдалеке виднеются ржавые бочки, а дальше что-то вроде дощатого сарая. Наблюдаю, как из него выходит тучная мужская фигура в темно-синем спортивном костюме.

— Ванштейн! — шиплю себе под нос, кое-как сажусь и сплевываю на траву горькую, вязкую слюну.

Пить хочется так, будто в моем организме разом закончились все запасы жидкости, и от этого чувствую себя еще паршивее.

Узнаю старого врага по круглой морде и абсолютно лысой голове. В Германии еще больше отожрался, вон какие бока свисают. Как же хочется разобраться с этой тушей! Я бы использовал его в качестве груши, как следует отрихтовал со всех сторон.

Генрих Ванштейн один, но я уверен, что у него есть подельники, иначе ни за что не справился бы с Семёном, да и меня сюда не притащил бы.

Давний недруг идет к железным бочкам неспешным, даже вальяжным шагом. В руках сумка. Очень скоро вижу ее содержимое: два пистолета, запасные магазины, пакет жестяных банок. Звук заряжаемого пистолета отлично мне слышен, несмотря на то, что я нахожусь от жирдяя в добрых двадцати метрах.

Справившись с нехитрым механизмом, Ванштейн идет ко мне, в его руке пустая банка из-под колы.

— Привет, Лёвчик, давно не виделись! — Он говорит это радостно, почти так же радостно, как в годы, когда мы еще не были смертными врагами и его сын был еще жив.

— Чего тебе в Германии не сиделось? — чеканю я, хмуро его разглядывая. — Ты знаешь, если со мной что-то случится, отец тебя убьет!

— Он, конечно, может попытаться… потом. Но сначала я разберусь с тобой. Если надеешься на чью-то помощь, то зря! Твой цепной пес кормит червей, а больше тебе помочь некому… твое похищение прошло как по нотам.

Ведь он прав. Я сам видел тело Семёна, к тому же разругался с отцом, взял на работе отпуск, приказал привезти мне вещи, короче говоря, сделал всё, чтобы меня не искали в течение следующих семи дней. Сам вырыл себе могилу.

Идиот! Какой же я идиот…

— Скоро и ты отправишься следом, но сначала послужишь мне службу… — вещает Генрих. — Я слышал, как ты любишь играть со своей обслугой… Я сыграю с тобой так же. Послужишь подставкой для мишеней. Как тебе вариант?

С этими словами он подходит совсем близко и пытается поставить жестяную банку на мою голову.

Скидываю ее, отвечаю холодно:

— Хрен тебе. Я не подставка.

Секунда, и пистолет Ванштейна выплевывает пулю, а та прошивает край моих джинсов, чудом не задевая ногу.

Я вздрагиваю, от увиденного даже голова прекращает болеть.

— Ты можешь быть мишенью и с простреленным коленом! Выбирай, Лев! — посмеивается Генрих. — Хотя я бы предпочел пока не дырявить твою шкуру, еще ненароком окочуришься от потери крови или отъедешь от болевого шока, а у меня на тебя большие планы…

Ведь прострелит колено. Этот точно не пожалеет.

Когда он подходит в следующий раз, я позволяю ему поставить банку.

Те, кто рассказывает, что не боятся направленного на них оружия — жалкие лгуны. Это страшно… Это по-животному дико. Видно, что жирдяй умеет обращаться с пистолетом и, скорее всего, попадет в гребаную банку, но ведь может и промахнуться. И прощай, белый свет, здравствуй, деревянный ящик.

Всматриваюсь в лицо Ванштейна, когда тот отходит на десять метров. Некогда доброе и улыбчивое, в эту минуту оно похоже на звериную морду, даже оскал соответствующий. С каким удовольствием он изрешетил бы мое тело! Нутром чувствую его жажду сделать мне как можно больнее.