– «Вами управляет тот, кто Вас злит», Лао Цзы, – услышав эту реплику Ричарда, Виктор осадил свой пыл, – Посмотри на себя со стороны. Не от этого ли все твои проблемы?

– Возможно, – словно побывав в нокауте проговорил Виктор, слова старика попали в самую цель, и теперь было понятно, что это все часть его странной и непонятной игры.

– Жизнь в рамках американской мечты, потеря всего, тюрьма, бродяжничество, отшельничество, какой из этапов моей жизни тебя больше всего интересует? – Не дожидаясь ответа мексиканца, Ричард Вилкинсон, подкурив сигарету, продолжал, – Знаю, выбрать трудно, поэтому начну по порядку.

Родился в набожной пуританской семье. С отличием закончил старшую школу, передо мной открывались двери всех университетов страны, но выбор был очевиден – Гарвардская школа Богословия, мать очень хотела, чтобы я был священником, и я поступил туда. Закончив с отличием обучение там, я становлюсь самым молодым доктором наук по теологии; в то время там был основан центр изучения мировых религий, и я ушел в работу с головой. Основной темой моих работ была философия религии и схожесть межрелигиозных паттернов. Не думаю, что ты поймешь, что это, скажу лишь, что меня интересовала закономерность возникновения религии во всех уголках земли, и практически ее одинаковое чувственное восприятие людьми. И что самое интересное, эту схему-образ можно было отследить где угодно, от Канады до Вьетнама.

Я немного отвлекся. Потом я познакомился с Кэтрин, она училась там, же. Ее направлением было «Равноправие женщин, сексуальность и религия». Нет, она не была феминисткой, как ты подумал, просто ей, как и мне, было интересно изучать то, что движет разнородными культурами на протяжении тысяч лет. Мне хотелось просто быть с нею рядом, ты понимаешь, о чем я? В восемьдесят втором у нас родился сын, мы назвали его Скай. Почему Скай? Небо во всех религиях было местом обитания высших сущностей, поэтому мы с женой решили дать ему такое необычное имя. Я вообще сторонник различных прогрессивных мышлений и идей. Да можно называть детей как называли испокон веков, но эта телега когда-то завязнет на раскисшей дороге. Должны быть изменения, прогресс, движение вперед. Иначе будет «Исаак родил Иакова, а Иаков родил Исаака».

Моя карьера развивалась по лучшим сценариям Голливуда. Мне предложили кафедру в Вермонтском Университете, где ты встречался с нашим толстожопым другом. Я возглавил эту кафедру и читал лекции студентам, вел научную работу, писал статьи и издавал книги, мы купили дом в Берлингтоне, стали путешествовать.

Однажды мне на работу приехал человек из полиции и сказал, что должен сообщить мне неприятную новость. Мою жену и семилетнего ребенка застрелили в бакалейном магазине. Вот так просто оборвалась моя хорошая жизнь. Это был грабитель-наркоман из Пуэрто-Рико, ему нужно было несколько долларов на дозу, и он решил ограбить первый попавшийся магазин. По роковому стечению обстоятельств туда зашла моя Кэтрин вместе со Скаем. Когда ублюдок направил ствол пистолета на кассира, тот вычищал ему дневную выручку. Кэтрин не сразу поняла, что произошло и когда попала в поле зрения мерзавца, тот перевел ствол на нее. Кассир говорил, что все бы обошлось, и он ушел с деньгами, никого не тронув, но тут неожиданно в торговый проход выбежал Скай, он заигрался среди рядов и обрадовался, найдя маму. Это и стало причиной спуска курка пистолета. От неожиданности обдолбанная тварь стала стрелять. Скай умер сразу, Кэтрин истекла кровью, не дождавшись скорой. Он высадил в жену и ребенка почти всю обойму, когда он решил убить оставшегося кассира, у него оставался лишь один патрон. Его он тяжело ранил.

Его быстро поймали у одной из наркоманских точек, куда тот прибежал за своей дозой. С судом долго тянули, нужно было найти улики, собрать показания со свидетелей. Ему даже дали бесплатного адвоката. Ты понимаешь? Ему дали адвоката, чтобы он его защищал!

В университете меня отправили в длительный отпуск, чтобы я мог собраться с мыслями и имел возможность посещать заседания суда. Главная причина, по которой его не садили за решетку, была в том, что он выкинул пистолет в реку, и его было трудно найти.

Я уже тогда знал, что буду делать. Я приходил на заседания суда, а там сидела эта тварь, которая знала, что через двадцать лет по УДО выйдет на свободу. Во мне все клокотало от ярости, как в паровом котле, который вот-вот взорвется. Когда его проводили в наручниках рядом со мной, я ловил его взгляд на себе, мне хотелось наброситься на него голыми руками и вырывать с него куски мяса. Сам я не Арнольд снаружи, но тогда я чувствовал просто демоническую силу внутри себя. Дай мне в тот момент подкову, я согнул бы ее как столовую ложку. Но я решил идти по другому пути. Когда я осознал, что дороги к прежней жизни уже не будет, я стал мыслить расчётливее, – изображал убитого горем вдовца, потерявшего всю семью, хотя повторюсь, внутри меня все клокотало от ненависти. И если на ранних слушаниях полицейские пытались оградить меня от него, то потом они снизили свою бдительность, еще бы – ну что может сделать этот перегоревший от горя мешок с костьми?

И я дождался. Ты точно ничего об этом не слышал? Все газеты тогда писали. Нет? – Виктор сидел, не отрывая взгляда от Ричарда, и ловил каждое его слово. Теперь он понимал почему этот старик так странно себя ведет, – Двадцать шесть лет уже прошло, а будто это вчера было. Восемнадцатое октября одна тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Слушание началось в одиннадцать тридцать. Пока разошлась привычная судебная суета организации процесса, пришел его опоздавший адвокатишка, полицейские стали чуть менее осмотрительнее. Судья монотонно зачитывал материалы дела. Я сидел и пялился в потолок, разглядывал люстру в зале с отрешенным видом. Все кругом думали, что я сошел с ума и мне все равно. Как они ошибались.

Дождавшись подходящего момента, я плавно поднялся со своего места и направился по проходу, к убийце моей семьи. В руке у меня был самый обычный простой карандаш. Я подошел к изумленному пуэрториканцу, одной рукой взял его за затылок, а второй всадил ему в глазницу карандаш. Мне повезло, и мой план удался, я попал ему в мозг и теперь, это мясо дергалось в конвульсиях, медленно подыхая, на глазах у почтенной публики. Полицейский, на глазах которого это все произошло, оправившись от шока достал пистолет и велел мне не шевелиться с места. А мне и не нужно было. Я сделал свое дело. Я медленно опустился на колени и, подняв руки вверх, сложил их за головой. В зале суда творилось невообразимое, только я ничего не слышал. Я до сих пор помню предсмертный взгляд этого отброса его единственным глазом, но не помню последний взгляд своей жены.