Графиня снисходительно, словно старой знакомой, открылась обожженной полянке, не оглядываясь на вечную гостью, уже присевшую поодаль, — великую княгиню Разлуку. В былые времена Ея Высочество опустила надменно вуаль, отвела пустой, невидящий взгляд от юной, недоумевающей графини, сникшей в реверансе нежданной катастрофы. Прекрасные дамы рассеянно не замечают друг друга, негласно нарушив этикет. Алфея распробовала чай: да, таков, как чудилось.

За утро граф изменил что-то вокруг, устроил искусственный бурелом, заменивший плетеные кресла. Чем он занят? Верно, сам пытается подключить летний водопровод, ведь слуг извели, извели напрасно. «Граф-ф-ф», — ей хотелось усмехнуться, извергнуть усмешку, желательно кривую, более соответствующую сегодняшнему виду. Единственные туфли без каблуков, черные скользкие джинсы, свободная рубаха художника, а вместо веера — железная кружка, лагерная, слишком тяжелая для хрупких и всегда ледяных пальцев. Зачем она здесь? Зачем с ним? Усмешка не получилась, она видит себя прежней. Улыбка, взгляд и облик — порыв нежности, жалости и невозможности помочь. В атласную туфельку впилась сухая старая игла, легкие оборки зацепились за колючий и еще безлистый прутик дикой малины, веер сжат так, что пальчики побелели и это заметно сквозь кружево перчаток. Ожерелье, самое любимое, играет в уходящих лучах, путающих отпрянувшие с виска локоны. Нелепый ужас вступить (и споткнуться!) в безнадежный хаос, символизирующий удобства реальности, — вступить в этот мир.

— О, не пугайтесь, сударыня, это каприз, просто каприз. Я прикажу подать чай в китайскую беседку, конечно же, в фарфоре.

Графиня осознала, что ей никогда не научиться усмешке, даже горькой. Прильнув к чаю, она смирилась без прежней смуты. За прозрачным зонтиком открывались забыто-знакомое родовое имение. Зелень полей и лугов изумрудных прорезала лента желтой дороги, удивленный особняк с колоннадой, уходящей в распускающийся парк, чей рассеянный шепот с дождем властвует незримо. Все правильно: впереди непредсказуемое лето, вот возвращается граф на белой кобылке, несущей в легком галопе. С прогулки или охоты спешит к ее пробуждению. Надолго ли? О, как он удивится, что она уже проснулась и заметила его отсутствие. Алфее не терпится рассмотреть его лицо, увериться: тот ли — ее неизменный граф? Не решаясь спросить себя, всматривается графиня в очертания. Не он ли воздвиг безнадежный хаос будущего у пепелища прошлого костра из сломленных стволов, осмысливших бурю времен гораздо лучше, чем он? Или?..

Игрок мягко обнял за плечи, прижался небритой щекой к запушившимся от влаги локоночкам на висках. Душа, приникшая к душе. Они впитывают, запоминают странную, неуловимую мелодию необъяснимого прощания в сумерках, осеняющих сосны — сосны, напевающие голосом несуществующего дождя.

— Мэм, вам мил сей бардак? Надеюсь, встреча не омрачила ваших планов?

— Бог с вами, сударь, я почему-то всегда рада вас видеть. — Они отступают к дому, что-то напевая, угадывая слова. — Нет-нет, что-то не так.

— Может быть, может быть, — пересмеивается свита, — разве спросить у великой княгини?

— Нет нужды, пусть поскучает немного, — откликнулась графиня, незабвенной улыбкой предчувствуя забытое лето, исподволь надеясь там остаться и забыть немыслимые скитания. Она не отрекалась от своих титулов.

25. Голос

Течением дней нас относит все дальше и дальше друг от друга. Мы согласились сменить паруса, фланги и флаги, имена кораблей. Прилив. Ты бьешься у высокого берега, а меня выносит на фарватер. Я с трудом удерживаюсь на плаву, усталость угнетает совсем непозволительно, ибо корабли тонут.

Спокойный голос звучит так, что присутствие вины (и сейчас!) охватывает удушливым смятением, — что-то утаивающий голос. Можно заплакать, пытаясь постигнуть умирающее за кормой прошлое. Горечь неизреченного слова оседает на губах солью, звенит отчаянно в криках встревоженных чаек, а корабли продолжают тонуть — один за другим. Заноза вопроса (при каждом взлете и падении настигающих волн) покалывает в сердце. Интересные, порывистые мысли о чем-то новом сдуваются, обрывая вдох.

— Но почему?! — вопрошают люди неласковое небо.

Отвернуться?! Есть тысячи способов спасения. Можно отвлечься и не задавать глупых вопросов - избежать, не замечая крушений… Есть, конечно. Но почему мучительное, наслаждение мучительное в холодном тоне выверенного голоса дороже всех неспетых песен, доносимых стихающим ветром с гибнущих кораблей. Голос, исполненный чувства недавно приобретенного превосходства над стихией. Голос, настоянный на предательстве.

Пауза, далее следует пауза, достаточная для смыкающихся волн, закрывающихся глаз, забывающихся грез. На воде прочерк лихорадочного забвения. Тишь да гладь. Не было бури, шторма или хотя бы предчувствия оных. Дни ясные с яркими парусами стояли в ленивом открытом море. Буйство впадающих рек и скалистых берегов остались в кошмарном сне, как и многое другое — случившееся и случайно не случившееся. И даже голос… Голос, преследующий вечность, — вечность ожидания чуда, — чуда, не взирающего на тонущие корабли. Невероятно, но шторма не было!

Истаял вечер… Флотилия вышла в море без призрачной надежды на бурю, но корабли тонули. Продолжали тонуть. Даже там, где никогда не было воды!

26. Улыбка

След непревзойденного наслаждения мерцает в очертаниях губ, с сомнительным успехом скрывающих в шорохе листвы неосознанно вздрагивающее движение, едва подпаленное осенним настроением. Преувеличенное внимание к узким мысочкам туфель, игриво выбирающих (кадмия красного светлого) краски, вздымающих очервленные листья, не позволяет догадаться ревнивому глазу о большем. Только искоса: голубоватый белок, просвечивающий ресницы, оттеняющие волнующий аромат щеки, — запах и даже вкус персика.

Художник сглотнул слюнки от воображения, подбирающего слова для описания лучей, пронизывающих рядом идущую натуру. Он профессионально фиксирует цвета, стараясь запомнить, чтобы шепот, нежный шепот карандаша бумаге, не подводил его судорожной чувственностью неутолимых контуров. Душка (так Алфея называла его когда-то - давно) счастлив не замечаемой паузой, в беседе претендующей на светскость. Полчаса нечаянной радости — полчаса невольной осенней аллеи. Он не доволен своим ростом, позволяющим увидеть хитроумные перехлесты искристых прядей, умиротворенно дремлющих на макушке Алфеи, влажно запушившиеся локоны на висках и шее (всего два-три легких завитка, можно пером…), чуть вздернутый профиль зазнайки, ускользающей от него. Ему до головокружения хочется опередить — остановить ее неторопливое шествие, стряхнуть забывчивое молчание — заглянуть в ее душу, оберегая в своих ладонях непередаваемый в красках свет, — впитывая, запомнить в портрете счастливейших из женщин, который… Сколько их, мысленных, предательски таяли на бумаге в набросках по памяти. Мгновенный легчайший сумбур, смута оттенков — выражений лица сулит бесконечность галерее портретов. А он искусный рисовальщик, и цвет ему подвластен.