Шрифт:
— И свое проклятье снять?
Я глянула на него искоса и тихо попросила:
— А вот сюда не лезь. Пожалуйста.
И снова ощутила себя отвратительно старой, выдохшейся и очень уставшей. Вымерзшей. Мне бы его интереса и энтузиазма… хоть немного. То, что прежде горело и давало силы жить, давно погасло и истлело, оставив лишь усталое отчаяние.
Стёпа достал из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой и закурил. Глянул на меня смешливо и картинно затянулся. Я отчего-то улыбнулась. Приятно, когда не боятся, я так устала от чужого страха…
— В интернатуру, — коллега выпустил из носа тонкие струйки дыма, — меня отправили в один подмосковный городок, без скидок на теткины связи. Городок мелкий, криминогенный, и на хирургический стол попадал контингент очень специфический. Один раз вора-рецидивиста привезли — восемь ножевых, пять часов его штопали, одну почку удалили… Еле вытащили. Но не об этом, собственно, речь. Перед выпиской он мне сказал: «Ты, травма, дело нужное делаешь, но голодным и нищим сдохнешь при нашей системе. Деньжат срубить захочешь — приходи, научу. Но сам не воруй». Мы, добавил, горазды наступать на одни и те же грабли. И на этом палимся.
Докурил, затушил окурок об урну и закончил:
— Воры сейчас здесь, да? Так есть ли смысл, Мар, бегать за каждым, если они палятся на одном и том же? Не проще ли помахать перед ними тем, что им захочется украсть — и они сами к тебе придут?
— Возможно… — я быстро обдумала мысль. — Дело дельное, но вот чем махать…
— Тебе виднее, — Стёпа потянулся, посмотрел на темное небо и вдруг вспомнил: — А сколько времени? А…
— Еще час у тебя точно есть. Все спят, в больнице тишь да гладь, — я встала и тоже потянулась.
— А через час?..
— А через час… будет через час, — я подмигнула и поправила сумку. Имею право на небольшую месть, да. — Всё, я домой.
— Но…
Он очень хотел опять напомнить о капище, но совести оказалось больше любопытствующего напора. И напоминания не случилось. Но в глазах оно читалось. А дети… это такие дети. С отступниками я умела быть жестокой и безжалостной, а вот дети из меня веревки вили. И когда сын просил взять с собой на работу и смотрел вот так же…
— Пойдем, — вздохнула я, зная, что пожалею. И жалея заранее.
— Серьезно? — удивился.
— К сожалению. Но при двух условиях. Ты, — и ухватила его за ворот майки, — слушаешься… и повинуешься.
— Да, моя госпожа, — Стёпа скроил смирную рожицу.
— И сводишь Анютку в кино. Сразу после долины.
И мы обязательно оттуда вернемся целыми и невредимыми. Оба. Чтобы там ни пряталось кроме костра для погибших душ.
— Что?.. — такой подлянки коллега явно не ожидал. Аж расстроился.
— То! — я не удержалась от легкого подзатыльника. — Раздолбай. Жениться тебе пора. Глядишь, и мозги на место встанут. Хотя бы ради девушки перестанешь лезть в сомнительные авантюры со старой сумасшедшей ведьмой.
— Женюсь, — пообещал он проникновенно, потирая шею. — Но…
— Но? — я напряглась.
— Сначала — дело, а потом — хоть свадьбы, хоть похороны. Идет?
Такой подход мне нравится… Но только касательно долины, не больше. Наверно.
— Идет. Доброй ночи, Стёп.
— Доброй, Мар.
А вот это вряд ли… Этой ночью я вспомню. О том, как…
Глава 7
Человек, посвятивший себя магии,
должен быть не добр и не зол,
как не добр и не зол наш Мир.
И при этом чуток переменчив и пластичен,
как сама жизнь.
То есть в идеале колдун
должен быть всяким — одновременно.
Макс Фрай «Тубурская игра»
— Рита! К тебе пришли!
Девочка не реагировала. Сидела, отвернувшись к окну и обняв колени, в глубоком кожаном кресле, маленькая, незаметная, настороженная.
— Рита, — бас начальника всех наблюдателей, Павла Сергеевича, сочился укоризной, — поздоровайся со своей учительницей.
…и не только. С этой придется и жить, раз своей семьи уже… нет. Эта — так девочка называла про себя учительницу, еще не зная, как она выглядит. Почему-то казалось, что она будет старой, толстой теткой, противной и в больших очках, пухлой и нудной, с писклявым голосом и отдышкой. Но нет. Эта оказалась другой. Совсем. Очень высокая и худая. И белая. Светлая. Белая-белая прозрачная кожа, белые-белые волосы строгим удлинённым каре. И очень светлые глаза — не то серые, то голубые. Неприятные. Из тех, в которые смотришь, ищешь эмоции, а видишь только себя.