Закончив, я допила чай и посмотрела на Афанасия:

— Готов? Иди, приляг. Усыпить придется, извини. Для безопасности курьера… и вообще.

Он кивнул. И так посмотрел… почти с благодарностью.

Дождавшись курьера на кухне и убедившись в «отъезде» обоих, я привычно замела следы, уничтожив все ненужное, а нужное и интересное сложив в «посылку». Амулеты, бумаги, исписанные мелкими каракулями, зелья… Пусть команда разбирается, а мавр свое дело сделал. И пошел на свежий воздух, а то тошнит от прокуренной духоты.

Дождь заканчивался. Гроза, сердито ворча и огрызаясь тихими раскатами и слабыми зарницами, уходила прочь от города. Я постояла на улице, подняв лицо к темному небу и наслаждаясь ночной свежестью. И необыкновенной тишиной. Слабо барабанили по лужам последние капли, стекали с крыш и карнизов дождевые ручьи, шуршал в ветвях ветер. И всё. И — ни души…

…согласиться на смерть, чтобы хотя бы три дня пожить свободной, раскованной и спокойной… собой — пожалуй, в этом что-то есть. Правда, остается вариант предсказания — прародительница пообещала мне дочь, а мертвые не лгут и очень редко ошибаются. Чем не основа для веры в лучшее? Но я искала ее в себе и не находила. Именно эту — не находила. Боялась как огня из-за специфики профессии. Моя сила в другом.

Достав телефон и найдя в интернете соседскую» песню, я надела наушники, оседала подушку и взмыла к небесам.

…бешено колотится в груди кто-то — выпусти меня отсюда!..

От воспоминаний отвлек звонок. Я посмотрела на тревожно голосящий телефон. Стёпа. Ах, да, я же отключилась сразу после «встречи» с Николаем, а коллега не умеет прощупывать город и определять, все ли живы да здоровы… Умчалась в ночь за нечистью и пропала. Чем не повод…

— Доброе утро, Стёп.

— Ты спала, что ли? — осведомился он без привычных приветствий. Показалось, недовольно.

— Нет, дела делала. И сейчас делаю.

— Где?

— На крыше.

Долгая-долгая пауза, и недоверчивое:

— На крыше? Мар, что сдохло, раз ты забралась на верхотуру?

— Я, — ответила безмятежно.

Следующая долгая пауза, а потом в трубке раздалось напряженное и осторожное:

— Ты же… не собираешься?.. Нет?

Я от души рассмеялась:

— Нет, конечно! Мне, Стёп, дня три жить осталось. Нет, торопить события я не собираюсь. Пусть всё идет своим чередом. Главное, дела успеть закончить. И баста.

На душе было удивительно легко. Спокойно. Умиротворенно. И не надо метаться, разрываясь на части между основным и первостепенным, стремясь к невозможному. Надо просто сделать то, чему меня научили. А на случай если… баба Зина пообещала, что будет рядом. Стану ли сопротивляться? Не знаю. Доживем — увидим.

Молчание затягивалось. Стёпа явно хотел что-то предложить, но не решался.

— Хочешь — приходи, — предложила я. — Потрещим о жизни. Только вход на крышу заперт, а я лифтом работать не буду — светло, опасно. Но ты парень умный, и руки у тебя ловкие. Проберешься. Да, поесть тогда возьми. Чего-нибудь. И побольше. Пожалуйста. Спасибо.

И с каждой минутой, с каждым вдохом я ощущала себя всё свободнее. Смелее. Спокойнее. И сильнее. Можно ли рассматривать это как поражение? Да. С одной стороны. А у медали ее две. И вторая сторона сигналила о свободе. От ненавистной работы. Ненавистной роли. И проклятой личности палача. Приняв оковы, я словно избавилась от них. Уже не жгли. И не давили. Были, да. Но уже только на теле, а не на душе. В ситуации я проигрывала и заваливала задание. А для себя выигрывала. Со всех сторон.

Элла называла палачей заложниками жизни — обреченными, скованными, запертыми в рамках традиций, правил и договоров, и сейчас я почти физически ощущала, как рушатся сдерживающие прежде стены. Рассыпаются по кирпичику. Крошатся в щебень. Стираются в пыль. Уносятся с рассветным ветром. Освобождают. И перерождают.

Коллега появился через полчаса, да не один, а с моим зонтиком и пакетом бутербродов и беляшей. Набрал столько, что хоть на следующее задание заранее наедайся. Я чмокнула его в небритую щеку и зарылась в пакет, отмечая про себя, что он сегодня ночью не спал вообще. И пойми где шлялся, раз даже не переоделся. Или, что вероятнее, в больнице припахали.

Я посмотрела на него внимательно и покаялась:

— Ну, прости старого склеротика! Иногда я забываю, что ты — человек, и сотовый — твое всё!

— Что, так проголодалась? — Стёпа ухмыльнулся. Почти добродушно.

— Угу. И хочу компанию.

— Нефтяную или газовую?

— Обычную, — я усмехнулась, — человеческую. Искреннюю, приятную и не напрягающую.

Он сел на бордюр и с опаской обернулся.

— Не бойся. Упадешь — спасу.

— Как? — посмотрел с подозрением.

— Убью, — я зажевала бутерброд. — А потом верну.

— Ты меня так… спасала? Тогда?

— Не, — я достала беляш и открыла бутылку минералки. — Тогда калечить было, считай, нечего. А остановить сердце и вернуть — не вариант, исцелять не свое мы не умеем. Обычно. И ты бы на всю свою очень долгую жизнь остался недееспособным «овощем». Я не знаю, что тогда случилось, Стёп. До сих пор не знаю и не понимаю.